Декабрь 16, 2009
ПОСЛЕ ИЗДАНИЯ -1
Голова моя полна удачи
(ироническое)
Tы находишься там, где твои мысли. Убедись,
что твои мысли находятся там, где ты хочешь быть…
Рабби Нахман
У меня есть мечта – эфемерная дура...
Обольстительный лик, а какая фигура!
Я её привечаю, соблазняю стихами,
А она ускользает, словно по снегу сани.
Лоб высокий нахмурив, понимаю, как сложно
Удержать в голове своей пустопорожней
Все нюансы успеха, атрибуты удачи –
Ведь строптивая дрянь не полюбит иначе...
Ветер дум развевает седины моей пряди,
Я не просто молюсь, а на Пушкина глядя...
В сером вихре извилин отыскал я основу –
Стать живым патриархом современного слова.
Осенним утром
...и Бог войдет с тобою за руку
в мой храм осенним утром
Татьяна Кудинова
Лучами не обласканное утро...
На чернозёме прошлого,
окученные круто,
ростки безумия восходят там и тут
в местах, где их совсем,
увы, совсем не ждут...
От столбовой дороги вдалеке
рассыпаны, как мусор на песке,
художники планеты Эльсинор*
камлают с невостребованных пор.
От пунша мыслей голова полна
круженьем слов, поднявшихся со дна
сознания, где каждый проблеск света
летит, как межпланетная ракета.
И боль в зрачках, и взлёт бровей – укор,
их цель туманна, но чеканен взор,
талантом обращённый внутрь вселенной,
и перлы извергает мозг нетленный....
Когда же, перезрев, как таинство талмуда,
Устав, они уснут,
уже не веря в чудо,
рассвет забрезжит вязью перламутра,
и Бог их уведёт в свой храм
осенним утром.
* Место действия пьесы В. Шекспира «Гамлет»
Поэзии печальные глаза
(поэтессам Гулага)
Вы, наверно, меня не слыхали.
Или, может быть, не расслышали.
Говорю на коротком дыханье,
Полузадушенная, осипшая.
Анна Баркова
Погребены под хрусталями слёз
Промёрзшие осколки женских грёз.
Согбенные старухи в тёмных шалях
Шальные строчки судеб рифмовали,
И за мужей насильников просили,
И за себя молились – дать им силы...
Хлестал калёный ветер вечной стужи
Их лица, бронхи, серые как лужи,
Хрипя сознаньем робким, уходили,
Но холод их расталкивал в могиле,
И свечи мыслей таяли, но тлели
Под солнцем лагерным.
Дождаться бы капели...
И дождались...
Кто тризны, кто палаты
Кривые биографии в заплатах,
И обрели по стародавней дружбе
Свой угол в коммуналке, стул на службе.
Изрезаны морщинами от слёз,
Слагаются стихи под ямб колёс
По стыкам уходящего состава...
И фото мужа приведеньем стало.
Смолкают голоса, что жизнь убита...
Горька,
горька кандальная сюита.
К мятущемуся другу
Но Лондон звал твоё внимание
Александр Пушкин
Покой нам только снится...
Александр Блок
Но Лондон звал твоё внимание.
Твой взор
В Париже был и холоден, и грустен,
А Петербург шепнул мне невским устьем,
Что не найти столицы лучше.
До сих пор
Ты мечешься по городам и весям,
Нигде не оставаясь на ночлег...
Раз оглянувшись, свой замедли бег
От самого себя, от суеты и спеси...
Остановись – тебе немало лет!
Покой нам только снится.
Где покой?!
Не отыскать его, не возвратиться к фее –
Той женщине, что стала вдруг важнее
Погони за сияющей строкой...
Начать всё вновь – как заново родиться,
Чтоб карму изменить, переписать портрет,
Свой город отыскать, прожить иной сюжет
Тебе желаю, раненая птица...
Остановись – тебе немало лет!
Остановись… Тебе немало лет...
Я для тебя живу
Не ревнуй –
Я для тебя живу.
Мой ренессанс
Далёкой былью вьётся.
Любовь права‚
И‚ значит‚
Мне придётся
Отказать в общенье миражу –
Я тебе‚
Одной‚
Принадлежу.
Ты прости‚
Что вдруг
Подкралась боль‚
Пересчитай‚
Что с нами остаётся…
А жизнь уходит,
Грустно мыслью льётся‚
И терзает
Сыгранная роль‚
Словно
На открытой ране соль.
Аллитерации для низов
свора значит свара
тянет перегаром
как от старой шмары
с местного бульвара
глупость бесконечна
для толпы извечна
то она сердечна
то бесчеловечна
словно падаль нищий
ищет толковища
а потом кровище
а за ним кладбище
Ода Приапу*
Начало всех начал,
рецидивист,
безбожник,
Шалун и фаворит,
мужчины дерзкий друг,
И гордость он, и стыд –
прелестных дам угодник,
Он – Фаллос,* *
он – Лингам,***
а по-славянски – Уд.
Ему имён не счесть,
его ласкает лира,
(Не прямо – косвенно)…
Нефритовый боец,
Он властью наделён
от сотворенья мира…
Привет тебе, Приап,–
Любви достойный жрец!
* Приап — в античной мифологии фаллическое божество производительных сил природы
** Фаллос (греч.) — эрегированный предмет культа многих языческих религий
*** Лингам — фаллический символ в культе Шивы
Неизвестной Лене
Мы не знаем друг друга вовсе,
Мы из разных коробок гвозди,
Не в одну мы и ту же стену
Вбиты в разное время, Лена.
Тянет бремя старинной рамы
Стержень твой, что торчит упрямо
И не гнётся под гобеленом,
На котором сюжет Гогена.
А любимый офорт Мане
Укреплён на другой стене.
Наши судьбы по всем приметам
Смотрят в разные части света,
Раз вколочен, я был расшатан
Нервным веком своим двадцатым.
Нагрузили меня Шагалом,
А не дамой в наряде алом,
И висит непонятный гений…
Что гвоздю от его творений?
Вот собрату, что vis-à-vis,
Поручили держать Дали.
Мы живём не в одном музее
И под гнётом картин стареем,
Знать, судьба мне, как дубу в песне,
Не качаться с рябиной вместе.
Возрастные явления
Благословенный миг участья
Волнует реже с каждым разом...
Былые эпизоды счастья
Не вдруг накрылись медным тазом.
Без паники и без опаски
Поймёшь, что канул срок экстазов
И что античный штык – оснастка,
А не орудие спецназа...
Но опыт, техника и ласка,
Таблетка синяя в придачу
При мысли, что близка развязка,
Вам гарантируют удачу.
Молитва
Матушка, поплачь по сыну
Булат Окуджава
Не дайте сгинуть пацану,
не дайте сгинуть...
Чтоб в горе не пришлось отцу
сутулить спину,
Чтоб матери не голосить,
срывая голос,
Сестре чтоб траур не носить,
чтоб чёрный волос
Не обратился в седину,
не выждав сроков,
Чтобы у вечности в плену,
в её острогах,
Ржавели пули и клинки,
снаряды гнили,
Сырели скорбные венки
в пустой могиле.
Найдите пацану жену,
жену найдите,
И не гоните на войну,
а подождите...
Пока он сына не зачал,
не надо драки!
Пусть подождёт мемориал
в голодном мраке.
Набат
к пятидесятилетию «Бухенвальдского набата»
Люди мира, на минуту встаньте...
Александр Соболев
Прозвучи, раздайся колокольный звон,
Задрожи над миром бухенвальдский стон.
Оживает память скошенной чумы –
Люди мира, встаньте против злобной тьмы.
«Люди мира, встаньте!» – снова мы споём...
Движимый Ученья варварским огнём,
Полумесяц острый чёрною бедой
В бреющем полёте взмыл над головой.
Вспомните о павших, преданных земле,
Кто восстал из пепла, чтобы мир прозрел,
Тех, кто не однажды эту землю спас...
Люди мира, встаньте выполнить наказ!
Alarm-bell
Sounds of bell-ringing strike the world again,
Our civilization (is) coming to an end.
Let’s recall the memoirs of our tortured earth…
"People, rise for freedom" - in the distance heard.
Once the lines remembered, we will sing those more...
The barbarian fire troubled us before,
In a new low flying violent attack
Half-moon cruel crescent (is) testing our pluck.
Bring to mind the fallen, buried in the soil,
Risen from the ashes thus to save our souls,
Grow enormous country to your fullest height,
Rage against the terror – get up on the fight.
Настанет год
...забудет чернь к ним прежнюю любовь...
М. Лермонтов
Жестокосердна Ойкумена...
Враг злобный, жребием обижен,
Готовит участь Карфагена
Краям, где есть дворцы – нет хижин.
Чужих успехов не прощая,
Он посылает нам проклятья,
А мы, злодеев привечая,
Считаем за друзей, за братьев...
Глупцы в припадке гуманизма
Поют о равенстве, свободе,
И старый призрак коммунизма
Уже над Новым Светом бродит.
Когда ликующие массы
Поймут, очнувшись наконец-то,
Что не было родней, прекрасней,
Страны их юности, их детства,
Где лжец, Мессией нареченный,
Устои рушит в одночасье,
Созреет стон, ещё смиренный,
В глубинах прожитого счастья.
Не избежать нам встряски грубой:
Переболевши эйфорией,
Сжав кулаки и стиснув зубы,
Изгнать из дома лже-Мессию.
Until it is too late
Tree of hope, stay firm
Frida Kahlo
Not only senses have we ruined,
But wisdom as it is…
There is no Land that’s more affluent
And generous as this.
We will dispraise the phony Leader,
Messiah whom we named,
Who turned to be the highest bidder,
Whose rise was just a shame.
Destroying Freedom – is his goal,
He lied to be elected,
In seeking power above all
He leaves us unprotected.
In soft and charismatic voice
On endless referenda
He leaves us all with no choice
While pushing his agenda.
If we allow him to rule,
Our prospects are at stake.
Impeach this man – he’s wrong and cruel…
Messiah is a fake.
Софистика*
...необходимый всем,
не нужный никому
Евгений Минин
Раз я обязан писать рифмовки
И догонять черепаху всуе,
В своей бессрочной командировке
Я по ночлежкам стихов ночую.
Поэт уснувший мне строки шепчет –
Вплету в них дерзко ряд междометий...
Той черепахе, вперёд ушедшей,
Не угрожает прыжок столетий.
Не обогнать мне ползущих рядом,
Не разобраться – где чёт, где нечет,
А черепаха липучим взглядом
Глядит назад бегуну навстречу,
Где на отрезке двухсотметровом
Мои нетленки дождём зависли –
Дроблю пространство разменным словом
Без всякой веры в победу мысли.
* Софисты – создатели античной риторики,
согласно которой утверждается, например, что Ахиллес не сможет догнать черепаху, если даст ей фору, что чётные числа являются в то же время и нечётными. Они же вводят понятие дробности (нелинейности)
пространства и времени...
Поэт. Реквием
Но исполинские невидимые крылья
В толпе ему ходить мешают по земле
Шарль Бодлер
Все времена прошли, последний тлеет миг,
Прозреть уже и некому, и поздно...
Толпою взят в кольцо, поэт смиряет крик
И задыхается виденьем коматозным
Больного общества, в котором счастья нет –
Пронзённый каменной стрелой проклятья,
Казалось бы неугасимый свет
Бросается к безумию в объятья.
И нет резонов – глупость правит бал,
Застрявшие инграммы в подсознанье
Возводят на уснувший пьедестал
Тех, кто ведёт заблудших на закланье.
Политкорректности немыслимый закон,
Идиотизм предательской цензуры
Цивилизацию поставили на кон...
Либерализм заучивает суры!
Поэт пытается достать из горла клин,
Чтобы озвучить тщетные стенанья...
Рыдает реквием, плывёт над миром сплин -
А чернь всё слушает пустые обещанья.
Елабуга. Гвоздь
Памяти Марины Цветаевой
Капали буквы на поле бумаги,
Лились ручьи горьких строк
И наполняли любовью и магией
Мой поэтический слог.
Годы сочились минутами радостей,
Каждый – в поэзии гость...
Крепко вколочен в безумие слабости
Рыжий елабужский* гвоздь.
* В Елабуге на вбитом в балку гвозде повесилась М. Цветаева
Ох, эти сны...
И снов стремительные реки
шлифуют кончики ресниц
Галина Польски
Стая птиц на лазури чернеет клеймом, треугольником почты, пунктирным письмом из неволи... Достать до небес силюсь мыслями. Тщетно! Мне чопорный лес заслоняет дорогу, где воля и дом, и друзья отмечают зарубки ножом на скамье возле места, где молод, остёр, был я шалым порывом подброшен в костёр знойной страсти... Подкралась иная судьба... Только эта борьба, только эта борьба с озверевшей рекой! Просто сон, сизый бред?!
Сколько снов проживу, сколько зим, сколько лет?.. Захлебнусь тихим стоном в воронке надежд – мне соломинкой счастья
задраивать брешь...
Не слезою, сползающей с кончиков веры, мне ресницы шлифуют ночные химеры... –
Среди птиц говорливых отыщется пара
полететь вместе, рядом...
Проснулся... На нарах...
Свеча горела с двух сторон
Свеча горела ярко, с двух сторон, светила щедро,
долго, не чадила, оберегала свой кусочек мира...
и к ней стекались люди на поклон
Анатолий Берлин
Я мальчишка, которому тридцать,
Впрочем, выгляжу на пятьдесят,
И в душе моей буря резвится,
А порою снежит звездопад.
У ночного стоят изголовья
Рифмы, формулы, щедрость и честь,
Упоение верой, любовью
И друзьями, которых не счесть.
Не дают мне проснуться без мыслей,
Поднимают давления край...
Мчусь куда, что мне надо от жизни?
Мне уж семьдесят лет... Невзначай...
Число возвращений
Почти каждый человек хоть раз в жизни
высказал абсолютную истину...
...но ему не дано знать, когда это произошло.
Виталий Маргулис
Мы все задуманы как продолженье Бога,
Но при рождении дороги разошлись:
Есть прошлое у каждого святого,
У грешников есть будущая жизнь.
Дети - стихи
Мои дети – стихи...
Я любовь отдаю им и время...
За какие грехи
Мне назначено горькое бремя
Быть лишённым внучат,
Упоенья их лепетом нежным,
Не вдыхать аромат
Их улыбок
во сне безмятежном...
Осень снова права
И плетёт золотое монисто,
Опадает листва,
Скоро дождь –
тучи сгрудились низко
И ложатся на грудь,
Словно локоны чудо-младенца...
Васильковая грусть
Погружается медленно в сердце.
Мои дети – стихи...
Ракурс
Опасаюсь поэтов, которые пишут
шершавостью мозга измученный стих.
И, пленник раздумий о том, что мне ближе –
моё здравомыслие или их,
пытаюсь понять эту связь неземную,
странную, как новостройки...
Мне глубину не постигнуть такую
даже и после попойки.
Кто из нас бредит – я ли, они ли –
потёртыми рифмами мнения?
Слог, напоённый старинной ванилью,
поэтами их поколения
сочтётся ли классикой, милою нормою?
Признаться – уже и не чаю я...
Поздно гоняться за новыми формами,
пробовал – не получается...
Очередь
Вспомнился далёкий детский сад
И прогулки долгою зимою...
Маленьких детишек, всех подряд,
Соблазняли горкой ледяною.
Скользкая, пугающе крута
Высилась до первых чисел мая,
Детвора толпилась там с утра,
Очередь покорно соблюдая.
Чуть поодаль виден мавзолей –
Горка выше и высокомерней...
Зомби там, похожи на людей,
Сгрудились, примкнувши из губерний.
Столь привычная, родная им юдоль –
Боль, земля, да крест, глядящий в небо...
Протянулась всей России вдоль
Очередь за чёрным русским хлебом.
Плагиат
Я вернулся в мой город...
Осип Мандельштам
В голове тараканы, скелеты в шкафах...
Крышу тянет поехать на юг...
На какие шиши? В экономике крах –
Не нужны кандидаты наук.
Город спит, как большой пересохший фонтан,
Сор в артериях, дышит бредово,
Каждым утром он болен, а, может быть, пьян,
И глядится с моста разводного
В зазеркалье глубин - полных вод хоровод...
Брезжит утро умытым трамваем,
И кружится, как щепка, истории ход –
Ты во снах, город мой, узнаваем...
Здравствуй, здесь я! А где мой завод?
Колыбельная
Утихли голоса, часы каминные
С луною спелой дышат в унисон,
А ты не спишь, не спишь часами длинными,
Ресницами раскачивая сон.
Ложится полумрак на одеяло,
И полудрёма оплела кровать,
Душа стремится улететь в Начало
И побродить, пока ты будешь спать.
Мерцает сумрак чуткий, утро вскоре,
Светлеет диск на небосклоне снов,
И звездное стаккато в мощном хоре
Стихает под камланье ведунов.
Я помолюсь на образ в старой раме,
Поберегу твой сон – ещё поспи-ка...
Пускай поляна манит васильками,
И пусть тебе приснится земляника.
Зазеркалье
В материальном мире известно: 2х2=4.
В духовном мире неизвестно, сколько будет 2х2.
Так как неизвестно, что такое 2.
Виталий Маргулис
Зазеркалье – это параллельный мир,
Где не те законы правят миром,
По которым нынешний кумир
Остаётся в будущем кумиром.
Время движется у нас куда-то вбок,
Суетой пространство искривляя,
Там его не обозначил Бог:
Время – лишь отвесная прямая.
Там не ведомы соблазны и вражда,
Нет людей, и существа иные
Не поймут концепции «нужда»,
Нет греха и не нужны святые.
Зеркало – есть выход в невесомость,
Вот стою я перед ним и жду,
Не пропустят ли туда мою персону...
Вот стою и жду, стою и жду, стою и жду…
Переделкино
Дождь над Переделкиным дрожит...
Римма Казакова
Словно листья, здесь кружатся лица,
Медленно вальсируя...
Рассудок
Собирает время по крупицам
На забытом поле незабудок.
Здесь когда-то бушевали страсти,
Создавались судьбы и поэмы –
Поглотили кладбище и старость
Прошлое величие богемы.
Пастернак, Чуковский, Окуджава,
Как и сотни, тысячи поэтов
Эту подмосковную державу
Превратили в заповедник века,
Где берёзы, сосны и осины
Сохраняют эхо – звук короткий
Медленно ступающей Марины,
Лёгкий стук ахматовской походки.
Как и прежде, брызжут земляникой
Тропки, где слоняются виденья,
Те, кто помнят голоса Великих,
Повторяют их стихотворенья.
На земле, что лиру породила,
Старые огнища раздувают
Музы поэтического дива,
И Святое Место оживает...
Петербургские дома
Ты во снах, город мой, узнаваем...
Анатолий Берлин
Я родился в красивейшем месте планеты,
Где суровы границы и где силуэты
Колоколен старинных припомнят немало:
От проектов Петра до величья каналов,
От нахмуренных лиц до восторженных вздохов,
От проспектов прямых и соборов высоких
До подъездов убогих, скукоженных крыш...
Только я не француз, город мой – не Париж...
Ленинград, Петербург, ты во сне узнаваем,
Ты гремишь по утрам утомлённым трамваем
Мимо окон домов, постаментов тяжёлых,
Ты людские мечты пожираешь, как Молох,
И, тебя потеряв, я за долгие годы
Поотвык от дождей, от ненастной погоды,
Но, вернувшись на миг, вдруг осмыслил с опаской,
Что твоей не хватает суровой мне ласки,
Что разлёты мостов, рандеву у скамьи –
Промелькнувшие лучшие лета мои.
Я гляжу на фасады... Как будто впервые
Вижу лепку, балконы и двери резные,
Прямоту дерзких линий и улиц простор,
Вижу памятник Пушкину, скверики, двор...
Много странствовал, видел другие столицы,
В них всё те же деревья, и парки, и птицы,
Но нигде мой рассудок тоской не сжимало –
То был праздник, фонтан, упоенье, начало...
Здесь же – детство, и ветер, и русская речь –
Слишком много негаданных выдалось встреч.
Сейчас
Все проблемы, страдания и боль порождаются нашим
эгоистичным умом, цепляющимся за свое ложное "я".
Вырваться из его плена можно только через абсолютное
присутствие в Настоящем - единственно реальном моменте жизни.
Экхарт Толле
Реально только то, что есть сейчас.
Всё остальное просто иллюзорно...
Но крепок разум! Разум держит нас
В тисках...
Подчинены ему, покорно
Следуем за тем, что выпасть может впредь,
Плетём всю жизнь муаровую сеть
Из мыслей липких, как медовый гель,
У них, у мыслей, есть одна лишь цель –
Неспешным шагом ли, трусцою, быстрым бегом
Питать собою человеческое «Эго»...
Кто скажет мне, что я совсем не «Я»,
Что прошлое моё – химера, ложь, возня
Над тем, чего уж больше нет?
Какой в нём толк? – Просроченный билет...
Прошли уже минута, день, судьба!
Всё было, но «сейчас», а не «тогда».
Научимся глядеть на доводы рассудка
Со стороны – пусть гложут чью-то кость...
Став наблюдателем, попутчиком в «маршрутке»,
Нам странствовать с рассудком лучше врозь.
Смолкает наш неугомонный разум,
Когда дано над временем взлететь,
На вираже безумном, над экстазом
Не может гонщиком страданье овладеть.
Как узник, заточенный в «Алькатрас»,
Секунда замерла... И циферблат погас.
А в прерванном потоке нашей мысли
Нет страхов, и терзания зависли...
Мы наслаждаемся без тяжести вериг
Лишь Настоящим. Им заполнен миг.
О, Разум наш, ты восстаёшь извечно,
Ты опытом своим нас не однажды спас...
Концы каната тянем бесконечно,
Но, Боже праведный, дай нам пожить «сейчас»!
P.S.
Живя для кульминации свершений,
Мы приближаем в думах звёздный час,
Алкаем ярких, сильных ощущений –
Опасен пируэт, но каждый раз
В миг крохотный, похожий на колибри,
Мир вздрогнет от того, чего достигли.
Предыдущее
Душа после смерти растворяется в океане душ,
обогащая его всем опытом своей жизни
Гёте
Какой магнит влечёт людей друг к другу?
Сплетенье душ вменяется в заслугу
То промыслу небес, а то удаче...
Реинкарнацией решается задача,
Поскольку опыт жизней предыдущих
Подскажет нам, что истинно и сущее..
Мы бережно храним вновь обретённое
Счастливыми и чуточку влюблёнными...
Что суждено?
Ну, сколько это может продолжаться,
То, что зовётся нами словом «жизнь»?
Прожить – не просто в саночках кататься,
А, знамо дело, – саночки возить…
Мы весело тащили эти санки,
Бушуя ритмом молодого дня,
И проносились девушки и пьянки,
Своими прелестями временно маня.
Штудировали догмы, постулаты,
И продвигались медленно по службе,
Читали книги, бегали в театры,
Женились, завоевывали дружбу.
Никто не думал о прощальной тризне,
Об урне с прахом там, в конце пути,
О смысле и конечной цели жизни,
Что суждено, что не дано пройти.
И хорошо, какой в них прок, в раздумьях?
Пусть вертится божественная ось,
И очень редко – только в полнолунье,
Боль под лопаткой чувствуешь всерьёз.
Женщины, которых не бросают
Жестокий рок незримого молчанья,
Упавши ниц, успеет всё простить.
Е. Недельский
Есть женщины, которых не осудит
Суровый рок...
На них, не павших ниц,
Сквозь глыбу лет Властитель грозный судеб
Глядит в упор бойницами глазниц.
Там отражается немыслимая сила
Хранилища любви, где зреет плод,
Где хрусталём слеза навек застыла,
Как памятник о торжестве невзгод.
Весной простится боль, и снег растает,
Оставив груз незримого следа...
Есть женщины, которых не бросают,
А, уходя, теряют навсегда.
Лето
японский сонет
Как ярко поле
пронизано лучистым
вином столетий.
Где солнца вволю,
доверчиво и чисто
играют дети.
Сердце веселье вокруг
сыплет беспечно,
Радуйся жизни, мой друг,
Лето не вечно.
Пристяжная
Страдание – лучший материал
для вашего искусства.
Виталий Маргулис
Я не расскажу, откуда дроги
Тащатся с понурой пристяжной
Вдоль далёкой столбовой дороги...
Едем долго, рядом гроб со мной.
Он пустой пока, но в нём девицу
Схоронить придётся поутру,
Не дали ей жизнью насладиться,
Что-то вышло ей не по нутру.
Вот и наложила девка руки
На себя (грешно-то – вот те крест),
Не с попойки, ссоры али скуки...
Жить кому так просто надоест?
Знать горька, горька была обида,
Что не стал ей милым целый свет...
Люди ту бедняжку звали Лидой,
Да и было ей всего семнадцать лет.
Былое и встреча
Графиня, позвольте спросить, как прошла Ваша жизнь?
Довольны ль мужьями, собою довольны ли, кстати?
Ещё не наскучило Вам по ночам ворожить?
И что за сонеты хранятся у Вас в Аттестате,
Которому с девичьих нежных и искренних лет
Доверен невинный, а, может, и «винный» секрет?
Насколько я помню – всегда Вы любили носить,
Пардон за намёки, намеренно дерзкие платья,
Лихие гусары умели стрелять и любить…
С тех пор, как расстались, в какие кидались объятья?
Запутавшись, ветер интрижек давно ли затих в парусах?
Какие рессоры сломались в пути? – Да не суть в адресах…
Как брат Ваш – игрок, не однажды крутивший рулетку,
Известный бретёр и поклонник «бальзаковских» дам?
Дошли до нас слухи, что кончил какой-то нимфеткой,
Играл неудачно на скачках, развёлся к почтенным годам.
Он слыл сибаритом, уж это я помню наверно...
Мы с ним на охоте сдружились – он пил непомерно.
В салоне у Вас был заведомо важен престиж:
Политика, званья, чины и награды в избытке…
Крупны ли брильянты, когда посещали Париж?
Какие, мадам, Вас настигли скандалы, убытки?..
И всё: из-за дамы сегодня стреляться не станет никто…
Состарился век и накинул на плечи манто.
Наместник Бога
Я – вертолётчик, я – наместник Бога
В той зоне, где, расслабившись, лечу…
Мне виден мост, железная дорога,
Река и лес – угрюмый недотрога,
И женщина, идущая к ручью.
Гармонию картин аккорды звуков
Переполняют, водяной поток
Царапает серебряное брюхо
Меж скал отвесных, там, где царство духов,
Где тень бескрылая моя кружит виток.
Пора любви – цветенье эдельвейса…
Но что вдруг вижу я сквозь синеву?
Грозой прошедшей взорванные рельсы!!!
И семь минут, лишь семь минут до рейса,
Всего лишь семь минут дo «рандеву»!..
Я в силах предсказать трагичность судеб,
Мне высотой то знание дано,
Счастливые, спешат к обрыву люди,
И я, наместник Бога, (будь, что будет!)
Бросаю вертолёт на полотно…
Лукавый счетовод
Осень за окном... Решён вопрос
О красавицах, которых я не знал:
Водопад волнительных волос,
Спелых лиц божественный овал,
Магия миндалевидных глаз,
Как кристаллов свет в густой ночи –
Каждую я видел только раз,
Не спросив имён, не дав ключи...
Шёл навстречу им и следом шёл,
Чувствуя, как тают, словно снег,
И переливался платьев шёлк,
И менялся мыслей плавный бег.
Был он явью или просто сном,
Каждый чуть заметный поворот?..
И жуёт улыбку старый гном –
Лет моих лукавый счетовод.
Перелёт
Пчела, выбирая красивый цветок,
Летала над полем на юг, на восток,
Но северный ветер ей дерзко шепнул
Сквозь гроз отдалённых замедленный гул,
Что лучше жужжанье направить своё
В края, где по-хлебному пахнет жнивьё,
Усыпан цветами где каждый гектар,
Где в царстве тычинок душистый нектар
Струится по стеблям и ждёт свой черёд...
На запад! На запад, где ценится мёд...
Медаль по Блату
Посвящается Леониду Давидовичу Блату –
полному Кавалеру ордена Славы
Пролог
Мне захотелось написать поэму,
Чтобы звучало вновь из-под пера
Адажио на избранную тему –
Не автора прославить, не богему,
Не вечную борьбу со злом добра,
И не житейских ссор типичный мусор,
Не связь эзотерических причин,
Малопонятных всем... Зато почин
Какой! Придавлен тяжким грузом,
К движенью каждый норовит примкнуть...
Но я отвлёкся: суть не в этом. Суть,
Что возвращаюсь я к служивым людям,
Ко дням войны, прилипчивым, как бинт,
Мы вместе с вами шаг за шагом будем
Идти вперёд сквозь узкий лабиринт
Событий, к нам дошедших не по слухам –
Дуэли Голиафа с грозным духом
Давида, разыскавшего приют...
Не выбирал, а принял, что дают!
Старшина
Снаряды рвутся... Грохот, пот и смерть,
И мама ждёт в блокадном Ленинграде,
А здесь, в болотах, промышляет «Смерш»,
Не различая «наших» в этом аде.
Сползают танки с Пулковских высот,
Бьют пулемёты укреплённых точек...
Огонь прицельный – правильный расчёт...
Ты, Леонид, опять предельно точен.
Пропах тротилом «Невский пятачок»,
Исписана военная страница...
Мальчишка-доброволец – мужичок,
Метр с кепкой, если распрямится...
Награды украшает его грудь,
Он был недавно «Славы» удостоен –
Без подвигов наград не раздают,
А подвиг – это жизнь на поле боя.
Он старшина – ему держать ответ
За ход артиллерийской подготовки,
За результат, в котором званий нет,
А есть смекалка, смелость и сноровка.
Земля от напряжения дрожит,
Вокруг стоят друзья-однополчане,
И вдруг он слышит ясно слово «жид»,
От юдофоба, старшего по званью.
Реакции ему не занимать,
Плевал он смерти в рожу не из тыла,
Но вспомнился отец-солдат и мать,
И кровь на миг у старшины застыла.
Подняв свисавший с шеи автомат,
Он выстрелил и, отойдя в сторонку,
Стал самокрутку дрянью набивать...
Конечно, трибунал маячил Лёньке.
На войне – как на войне
Ждёт старшину суровый приговор,
И могут «вышку» дать, как за измену,
Но бой идёт и в штабе разговор,
О том, что Блату не сыскать замену.
«Корректировщик нам необходим,
Мы «мажем» часто, не достигнув цели,
Враг остаётся цел и невредим,
Незаменим мальчишка в этом деле.
С ним разберёмся позже, а пока
Придётся позабыть про день вчерашний,
Отправить Блата прямо в тыл врага»...
Гремят орудия и правый фланг на марше,
И старшине задание дают
Невыполнимое... И грозен счёт минут.
Вызываю огонь на себя
Не радует оценка поля брани.
Он понял сразу – велика цена!
Здесь Блат «по блату» обречён заранее...
Ну что ж, война – она и есть война.
Нет выхода иного... Есть надежда
Принять огонь смертельный на себя.
Дымится полустёртая одежда,
Фашистский танк теперь его броня.
«Даю координаты для наводки!
Услышь меня, надёжный мой расчёт,
И, если выживу, поставьте кружку водки...
Огонь! Огонь! И правый фланг – вперёд!»
Я люблю тебя, жизнь
Разведчики под танком опознали
Контуженного воина-бойца,
Да, то был Блат – на нём его медали...
И сажу кровью утерев с лица,
Пацан пришёл в себя: «Как наши, слышь»?
В ответ: «Ты, парень, к счастью, телом мал,
Остался цел, где полевая мышь
Не выживет – в броню снаряд попал...
Идёт к начальству в Ставку представленье:
Корректировщик выше всех похвал!
Звезду он заслужил... но трудное решенье –
Вчера он угодил под трибунал!
Приказ прочли, чтобы не слухам верить,
Три соломоновых решения подряд:
«Героя не давать, а трибунал «похерить»...
Медали «За Отвагу» будет рад»!
Эпилог
Когда внучата спрашивали деда,
Какой из орденов дороже всех ему,
Он отвечал: «Важна была Победа»,
А сам носил медаль... Всего одну!
Скрипка
Светлой памяти Семёна Конвисера
Берлин сорок пятого страшного –
Победы жестокий маршрут.
Три дня с разрешения Маршала
Грабёж и насилья идут.
И надо ж случиться везению,
Что в мае, седьмого числа,
Еврейского мальчика Сеню
Слепая судьба занесла
В заросший высоким бурьяном
Старинный пустой особняк –
В гостиной стоит фортепьяно,
Повсюду царит полумрак.
Плеча неуклюжим движением
Тяжёлый задев канделябр,
Он больше чутьём, а не зрением
Заметил скрипичный футляр.
И фидлер застыл на мгновенье...
Исчезли невзгоды войны,
Послышались, как откровение,
Негромкие звуки весны.
К груди автомат прижимая,
Коснулся он грифа рукой...
Пред ним, тёмной декой играя,
Лежал Страдивари...
Какой
Здесь жил знаменитый маэстро,
Великий храня инструмент?
Усталый, в глубокое кресло
Семён опустился...
В момент
Пред взором солдата промчалась
Недолгая жизнь...
Паренёк
Сидел неподвижно, казалось,
Лаская изящный смычок.
Но вдруг, неизвестно откуда,
Красавица девственных лет,
Как ветер, как дерзкое чудо,
Из тьмы ворвалась в кабинет,
И ртом перекошенным, липким,
Издала воинственный крик,
Потом потянулась за скрипкой,
Рискуя нарваться на штык,
На пулю,
на смерть от побоев...
_______________________
Той девушке в душу запал
Взгляд мальчика, юден – героя,
Который в неё не стрелял.
Самоварный… Валаам
Стих-монумент
Тревожит, тревожит бессонница века...
Владимир Шумилин
…инвалиды, войною разрезанные пополам
Евгений Евтушенко
На севере Ладоги, где монастырь*,
Распятый народною властью,
Тюрьма без ограды – страшней, чем Сибирь,
Зияла зловещею пастью.
Настал звёздный час – захлебнулась война,
В траншеях не меряно павших,
В кумач одевалась родная страна,
Звучали победные марши.
Мальчишки в той бойне с гранатой в руке
На дзоты кидались, под танки!
По минным полям выходили к реке...
Там ныне лежат их останки.
И небо вздымалось, и грунт уходил,
Вскипая бессмысленным адом,
Когда под ногами взрывался тротил
И падали кореши рядом,
Не зная ещё, как был милостив Бог
Над их наступающим флангом,
Им смерть подарив... Коль ни рук нет, ни ног,
То горе – остаться подранком!
___________________________________
«Никто не забыт, и ничто не забыто»!
Кто выжил, медали надели на грудь,
Стаканом вина поминают убитых...
Калеки?! Ну что ж, проживём как-нибудь...
И вот, сотни тысяч, они на тележках
Катились, несчастные, по городам,
Без женщин, семьи, в поездах и ночлежках...
Мальчишки – калеки... Я видел их сам.
Суровые лица, слепые глазницы,
Как будто виновные в горе своём,
Просили на водку, чтоб хмелем забыться...
Мы с ними делились последним рублём.
Постыдно стране, к светлой цели идущей,
Встречать, как упрёк, в подворотнях дворов
Увечных сынов, к милосердью зовущих,
И видеть назойливый блеск орденов.
Немало забытых судьбой богаделен,
Куда прямо с улиц больших городов
Везли самовары** – был срок им отмерен
К безвестным могилам без звёзд и крестов.
Такому концу не придумать названья
И слов не найти – так ничтожны слова:
Героев своих отдала на закланье
Земля их родная... Их мать предала!
Больны, одиноки, тоскуя по ласке,
Чтоб душу друг другу излить, матерясь,
Они проклинали вождей без опаски,
И немцев, и нашу советскую власть!
В мешках и корзинах в тоске безысходной,
Отчизне отдавшие всё до конца,
Они понимали утробой голодной,
Что подвиги их не сыскали венца,
Что заживо гнить им, подвешенным тяжко
На крючьях железных калёной судьбы –
Танкистам в ожогах, матросам в тельняшках,
Пехоте... – им даже не ладят гробы...
И нет монументов несчастным обрубкам,
Безусым юнцам, не познавшим любви...
Пишу эти строки... Мне больно, мне жутко,
И сердце моё – это память в крови.
Что скажем мы внукам? Что скажем мы детям?
«Никто не забыт, и никто не в ответе...»
* Монастырь на острове Валаам, куда в одночасье «переместили» безногих воинов-победителей.
** Самоварами или чемоданами называли безногих и безруких калек.
Еврей молился
Звук канонады стал почти привычным,
Бомбоубежища рыдали теснотой,
Над городом, гордившимся величьем,
Не умолкая, плыл протяжный вой.
Еврей молился... Как умел, как мог...
К нему сбегались люди коммуналки
И верили: его еврейский Бог
Не даст разрушить крышу, стены, балки...
Еврей бубнил на чуждом языке,
Раскачиваясь в такт своей молитвы,
Метались двери, как при сквозняке,
Выдерживая стон великой битвы.
И ни одно оконное стекло
Не выдало несчастных постояльцев –
Дом выстоял – наверное, спасло,
Что старец тот, заламывая пальцы,
Просил за всех... Лишь только с потолка
Струилась пыль надежды на спасенье...
Пульсировала вена у виска,
Суббота кончилась, настало воскресенье...
................
Еврей молился...
Пробуждение
Возможно, только избранные...видели «Апокалипсис» своими глазами.
Нормальным людям , чтобы они не лишились рассудка, дано воспринимать «Апокалипсис» лишь отражённым в искусстве.
Виталий Маргулис
Мысли бесятся, бьются, как птицы,
В клетке заперты собственной волей...
Сгорблен разумом, встать, распрямиться
Я желаю...
Немыслимо боле
Неприятье глубин сюреального мира,
Но поверить, проверить ли можно?!
Я такой не один, создающий кумиров
Из реальности нашей подложной.
Что у айсберга главное? Скрытая часть...
Бытие своей видимой массой
Упирается в нечто, слезясь и искрясь.
Что неведомо – нам не подвластно!
Гомо сапиенс мелкий...
Да будь я велик,
Обнаружил бы некую связь
С тонким миром,
который для прочих безлик!
Но живём свою жизнь,
торопясь
За удачей и славой...
За чем там ещё?!
Здравый смысл исчезает, ему горячо
От сокрытых идей, уходящих во тьму...
Я не только людей, я себя не пойму...
Каждый волен в трактовке своих миражей...
Растерявшись, скуля по-собачьи,
Откровения ждём просветлённых мужей,
Соблазнённых улыбкой кошачьей.*
Как работает мозг? На ногах ли стоим
В перевёрнутом мире распятья?
Где-то строят неведомый нам Пятый Рим
Антиподы земного зачатья!
Неверны постулаты, как ложен предел
Наших душ, погружённых в пространство;
Мысль в истерике...
Нет постоянства
Теорий...
Гнетёт изнуряющий миг
Познавания,
болью рождённый,..
Крик безмолвный сильнее, чем крик,
Нашим голосом произведённый...
* ... сначала исчез хвост, потом туловище, затем голова... и осталась одна восхитительная кошачья улыбка (из анекдота)
Существует поверье, что кошки живут в двух мирах одновременно
О словесности, в прошлом изящной...
Слова, как и мысли, имеют тенденцию к
материализации, а потому, подмена слов
их суррогатными синонимами искажает
саму действительность, превращая бытие
в эрзац..
Александр Виленчик
Листаются года...
И, выпятив кадык,
Ворочает слова убогий наш язык.
Тюремная братва свой вольный лексикон
Вплела в букварь основ, поставила на кон –
И в шулерской игре свела почти «на нет»
Достоинство и честь, а с ними – интеллект...
Диктует свой сюжет скабрезность на губах...
Державинв, Пушкин, Фет вращаются в гробах.
В уродстве бытия умолк больной глагол!
И я опять с утра глотаю валидол...
Но жив осенний сад, где прежний стиль и слог
Хранят свой аромат, ведётся диалог
На русском языке, и, веку вопреки,
Прозрачны, как фарфор, слагаются стихи.
Под канонаду слов, убожество речей
Безумный мир спасёт безумный книгочей.
Октябрь 14, 2009
ПОСЛЕ ИЗДАНИЯ - 2
МЫСЛИ НА ОЩУПЬ
«дали-змы»
Искусство гения Дали —
Часы текут, судьбу пророча...
Анатолий Берлин
Написанные словом картины, в которых
симбиоз образности и философской сути
бытия, подкреплённый версификаторским
искусством, заставляет остановиться и
подумать...
Две фиалки
На поле, обрамлённом пяльцами истины, умелыми руками времени вышит ровным крестиком гипнотизирующий орнамент. Унылые, эти крестики ровными рядами белеют среди тёмных плит, на которых лаконично высечены даты, разделённые короткой чертой. Это всё, что было отпущено человеку, всё, что от него осталось. Но выполнил ли он свою миссию на земле? Износившись или уйдя по воле злого демона, стал ли он кем-нибудь ещё, или его неприкаянная душа до сих пор мечется в поисках счастья?
Не своди меня с ума, берегиня,*
Уже стёрлось, растеклось твоё имя,
Для меня любовью ты и отрадой
Так недолго пробыла, моя Лада.
Перед самой роковой нашей свадьбой,
Где с друзьями брагу пить да гулять бы,
Демон зла наворожил наши беды –
Ты оставила меня, не отведав...
Красотой своей зазря ты не мучай,
Страсть мою не уберёг жизни случай...
И на саван опустив две фиалки,
Я тогда безумцем стал, ты – русалкой.
Вышит крестиком сюжет пасторали,
В ней приметы неизбывной печали –
Плачут соком у ограды берёзы,
Где косой повисли девичьи грёзы.
* У славянских народов берегини (наиболее частое имя Лада) – невесты, умершие до свадьбы. Многие исследователи славянского эпоса считают, что именно берегини стали прототипом для русалок.
Хронометр
Тектонические Пласты Времени, словно ледяные торосы, сталкиваются и наползают друг на друга. То выделяя, то поглощая что-то ещё неведомое, они корёжат Информационное Поле Вселенной – эту Матрицу, которая и есть Бог с Его Началом. Планеты медленно, но с невообразимой быстротой сменяют друг друга, подставляя ласковому Солнцу свои цивилизации. Купаясь в нежности, эти порождения Матрицы по её же законам постепенно либо приближаются к Источнику Жизни, чтобы испариться в духоте неумолимого горнила, либо отдаляются от Него, чтобы сжаться в студеного монстра, не способного сохранить даже каплю влаги. Но Информация! Она не умирает никогда, и, перетекая во Времени, оставляет отпечатки прожитых циклов на циферблате Вечности. Опять и опять, воскреснув из пучины информационного потока, проходящего сквозь нас, и нас, проходящих сквозь него, мы с удивлением возвращаемся в Прошлое. Проваливаясь сквозь образующиеся разломы и мелкие трещины Времени, дробятся на куски и исчезают в галактических муках крупинки бытия: люди и корабли, культуры и континенты... Фантасмагория Гибели и Возрождения, в которой Эпоха царствования Земли, подходит секундной стрелкой к отметке «THE END».
Держу хронометр в руке,
считаю мили...
Что там мерцает вдалеке,
не мы ли в мыле,
Цепляясь за случайность дел,
оторопели,
Увидев собственный предел
на дне купели?
Видение споткнулось вдруг –
но не случайно...
Всё предначертано, мой друг,
но это – Тайна.
Любой осколок бытия
был нами прожит,
Живёте вы и маюсь я...
Так дай нам, Боже,
Не знать, что предстоит пройти –
Долой провидцев!
У Времени свои пути
для очевидцев.
Эрегированный возраст
Скосив глаза на эротически высокую грудь молоденькой пластиковой девицы, пожилой джентльмен проходит мимо обнажённого манекена. Он только делает вид, что его не волнует суррогатная нагота. Ограниченная подвижность элементов этой бесстыдницы, не позволившая дизайнеру исполнить чувственный танец своего воображения, подсознательно беспокоит примитивность одураченного сознания. Ах, какая женщина... – вспоминается ему строка из ресторанной песни. Кукла с эрегированными сосцами так безупречна в своей статичности, что желание близости с реальной плотью как-то слабо просвечивает сквозь вуаль воспоминаний. Внезапный выброс тестостерона стыдливо обозначает этот несанкционированный всплеск прошедшей молодости. Джентльмен выпрямляется, став выше и стройнее, и, не замедляя шага, но более упругой походкой следует к выходу из гламурной сказки.
не хочется стареть,
вперясь слезливо в смерть,
а хочется успеть,
угнаться, досмотреть;
...за молодостью вслед,
за растасовкой лет,
глядясь в автопортрет,
в котором правды нет;
желанья пламенят
оторопевший взгляд,
и мышцы веселят
уснувших дьяволят;
в атаке мизансцен
нет недоступных цен,
как прежде вожделен
раздетый манекен.
Генофонд
Тянется очередь за неизбежным... Кто-то пытается протиснуться вперёд, по другую сторону ограды, где правит вечность. Полное согласие, никто не одёргивает нетерпеливых клиентов. Все похожи друг на друга, как черепахи одного семейства. Вот бы прожить столько лет! Как это черепахам удаётся? Давайте тоже жить медленно. Какой ген отвечает за скорость старения? С возрастом приходит мудрость, и Неумолимая больше не пугает человека своим приходом. Ещё бы: нас ждут родственники, все, кто уже там.
Снимите калоши и поздоровайтесь, входя...
Мы все родня – взгляните в зеркала,
Учёные, сравните генофонд,
Звенят не год по нам колокола,
Мы все ушли, мы все ушли на фронт.
Поёт псалмы трубы литая медь,
Улиткою вдыхая анашу...
Здесь дантов ад – кончай играть комедь...
И я себя в раю не нахожу.
Забрала подняты – пора рубить концы,
Проникнуть в серебро своих зеркал.
Вперёд – к родне, в которой есть отцы
И матери, которых ты не знал.
Мы братья, так зачем же убивать
Друг друга – кровь на полотне...
У нас была на всех одна кровать –
Мы все свои... пустите же к родне...
Оградой окружён весь наш бомонд.
Мы близкие – сравните генофонд!
Сны
У каждой тучки есть свой маленький потайной крючок, и я развешиваю приходящие в голову думы на эти проплываю-щие мимо тучки-крючки. По одной. Пытаясь не вникать в их суть, я тороплюсь проводить свои мысли подальше от сна. Лёгкий бриз уносит эти причудливые белёсые создания, и я ласково прощаюсь с ними, хотя знаю, что многие не вернутся никогда, и я буду нещадно жалеть о потерянных ценностях. Ещё я знаю, что, как бы я ни старался отправить их всех в это недалёкое, до утра, плавание, многие самовольно, упорно и безжалостно будут возвращаться, чтобы терзать моё тело, ещё не успевшее отдохнуть от бессонницы прошлой ночи. Я вынужден подняться и сесть за стол, чтобы записать всё, что в густой тиши рождается в подкорке и передаётся незримыми нейронами клерку моего сознания, стоящему на страже отдыха. А он, этот клерк, этот душный демон, не всегда добросовестно выполняет свою работу.
Он вышивает гладью, и ему нравится это занятие...
Душные демоны,
на ворожбу
вы время за пяльцами тратите.
Букет сновидений своих ворошу
шершавыми пальцами памяти.
Пьют упыри черноротые
сон мой усталый, тревожащий...
Стебли торчат детородные
цветов...
Или это всё овощи?!
Нужны ли мне розы колючие –
уколы о трепетном лете?
Я свои грёзы зыбучие
выкрикиваю, как междометья.
Нужна ли прилежность тюльпанов
без запаха,
будто из флёра? –
Разорвана тайна романа
энергией дерзкого взора...
Но от ромашек садовых,
таких милосердно-невинных,
Я жду предсказания новых
соблазнов – простых и звериных.
А ирисов жадные пасти
молчат о кануне скандала...
Пылает цветов разномастье –
проснулся...
Но легче не стало...
Щедрость
Неброское сияние зари обесцветило язычок лампады, который подобно светлячку, волнуясь и трепеща, струит в ночи свой неутомимый свет через закопчённое стекло. Душа этого пламени всегда открыта для понимания несообразностей в жизни окружающих людей, для соизмерения боли, торчащей обломками бессонницы внутри этих божьих созданий. Зависнув над бренностью сусальным облаком, это пламя залечивает кровоточащие ссадины своим нежным прикосновением, и люди, словно смазанные механизмы, вдруг обнаруживают, что они зелёные и что им легче дышится...
Горит лампада, освещая путь
Извилистой дороги на подъём.
По сторонам – тоска, видений жуть...
...движение неведомым путём.
На сгибах непонятных плоскостей
Причудливы, впотьмах едва видны,
Лишь тени устрашающей длины
Не смазанных везением людей.
Невольники затасканных одежд,
Они алкают пищи и тепла.
Таит светильник сполохи надежд,
Елейная душа его светла.
У меланхолии альтернативы нет –
Заря восходит, разогнав печаль...
Дорога, убегающая вдаль,
И приглушенный, но надёжный свет.
Шанс
Мысли... Тяжёлые и лёгкие, великие и ничтожные, медленные и стремительные, тёмные и светлые, плотные и прозрачные, покоятся на ветвях дерева, именуемого Разумом. Не всякому удаётся сорвать и прочесть их. Они окутаны пеленой неопределённости, и надо прожить много жизней, чтобы мысли проклюнулись сквозь серое вещество. Происходит таинство и через образовавшееся отверстие льётся магматический свет... Он озаряет утробу нашего сознания, готового вести нас в направлении наших мыслей. Программа к действию! Результат зависит от нас самих... Как и сын Божий – Христос, мы дети Божьи, а потому нам открыт канал: мыслим счастье – и счастье рисует нашу жизнь.
Не упустить свой шанс!
Готовым быть его заметить,
схватить за фалду пиджака,
за бороду, крыло...
Добыть свой талисман,
низвергнуть лихолетье,
А после кто-то скажет:
повезло!
Скукожилась толпа,
собравшись многоточьем
У самого порога бытия...
Поёт надсадно медь,
Судьба предрешена
рукопожатьем прочным
Раздумий с кармой...
Чей черёд прозреть?
Вселенское кружит веретено –
Увы, прозреть не каждому дано...
Параллельность
Позвольте своей душе выстрадать себя, и тогда она станет легче. Тяжёлая субстанция страдания больше не гнёт её к земле и, освобождённая, душа ликует и поёт вашим голосом. Она проникает туда, куда телу не суждено пробиться. Нам не дано понять, как устроен мир, но мы живём и пользуемся им, благодаря Всевышнего. Мы бываем счастливы в своём мирке, каков он есть, потому, что не знаем другого, многомерного мира, богатого иными, неведомыми красками.
Два параллельных мира или три –
Какое множество кругов Творец создал?
Тот мир иной, что цвета электрик,
Постигнуть поспешу, уйдя в астрал.
Там всё известно всем – там благодать.
В декартовой системе на Земле
Подобных знаний ввек не отыскать
Ни в Библии, ни в мудрой Каббале.
Пройдя сквозь вздор неласковых оков,
Безумцы жаждут разгадать секрет...
Нормальные судачат у ларьков –
У линий параллельных «схода»* нет.
* Точка схода – математический термин, обозначающий
точку пересечения прямых линий
И один стих в поле воин
Иронический дали-зм
Шуршание листвы заполняет пространство тишины, освещаемое матовым лунным светом. На скамье под развесистым деревом сидит поэт. Его волосы растрёпаны, в глазах горят огоньки наслаждения родившимся словом. Он открыл новый образ. Это так просто – почему никто прежде не сделал этого?! К горлу подступает пароксизм вожделения к версификаторскому чуду – ни с чем не сравнимое чувство, с которым даже обладание любимой невозможно соотнести. Поэт знает, что должен вернуться домой и зафиксировать возникшее видение, но дама, слушающая его стихи, так грациозна.
Остановись, безумец! Кто станет платить по счетам?..
Я переполнился стихами,
мой ямб пророс
Словами обращенья к даме,
завис вопрос
О часе сбора урожая,
вздыхал рассвет,
«Как бы резвясь или играя»,
возник сюжет...
Струится стих по капиллярам
ушных ложбин.
И вот уже, объята жаром
своих глубин,
Сокрытой бездны равнодушья
к пустым речам,
Она становится послушней
всех прочих дам...
Могучий пламень вожделенья
влечёт меня,
Возвышенную боль творенья
я променял
На радуги иной соблазны,
на стон живой...
А к горлу подступают спазмы –
бери, я твой.
Счётчики
Как счётчик такси выбивает плату за проезд, так счётчик Времени выстукивает даты нашей жизни – быстро, монотонно и безучастно... Мы следим за продвижением цифр на колёсиках лет, успеваем заметить перескакивание символов на колёсиках месяцев, тогда как соседнее с ним колёсико дней вращается со скоростью, превышающей способность глаз что-либо определённое различить. Жизнь – есть настойчивый учитель. Прокол шины по пути следования предоставляет в наше распоряжение неоценимый жизненный опыт. Он учит нас готовности принимать как знамение свыше все, что ниспослано судьбой, дрессирует наше терпение. С его помощью мы определяем добро и зло, осмысливаем чувство благодарности за услугу, если нам помогли. Мы постигаем науку существования, расставляем по местам влюблённости и романтику. Именно от нас, от нашего выбора пути следования зависит, чему же в действительности научило нас посланное испытание. Мы усердно штудируем свои уроки, продираясь сквозь годы к недостижимому совершенству. И пусть неумолимая старость – этот достойный атрибут долголетия, подагрическими пальцами перебирает костяшки счёт, определяя стоимость проезда по тракту жизни.
Летят минуты в суховее дней,
Надежды ветер провожает их...
Как всё разумно, как безумен миг
Существования в краю полутеней..
Глотаем беспредельности озон
И с упоением вздыхаем у яйца,
В котором Скульптор – Гений Высших форм
Не учредил начала и конца.
Мучители своих учителей,
Отправленные истине вдогон,
Бежим свой олимпийский марафон
И постигаем призрачность идей.
А счётчики стучат – чеканят ход,
Не нарушая собственный закон.
Упругой тягой двигаясь вперёд,
Стаккато выбивает метроном.
Отрицание
Забавы ради обладатель «Цейса» фиксирует на плёнку происходящее... Кадры кинохроники шестьдесят лет спустя: человеческие призраки, обтянутые пергаментной кожей, своим неисчислимым количеством вызывают рвотный рефлекс у людей со среднестатистической психикой. Бульдозеры зла сгребают обломки тел, транспортируя их к промозглым рвам последнего приюта. Груды одежды, обувь различных размеров, волосы без их владельцев... Часы, кольца и прочее «золотишко» утилизированы ранее.
В зале раздаётся мерзкий смешок, исходящий из гнилого рта, даже не пытающегося скрыть нелепость и непростительность своей вероломной интервенции в человеческую трагедию, в жуть момента.
Язык соседа белеет от гнева. Слишком велика дистанция между точками зрения, чтобы вступать в полемику. Какой смысл приводить аргументы, которые априори не будут даже выслушаны, тем более – приняты. Можно только взорвать мерзавца или...
Взорвать себя!
Пульсирует височная артерия,
Выстукивая азбуку раздумий,
Как будто бьет шальная артиллерия
По нервам оголённого безумия.
Нет, не по швам одежда арестантов
Срывалась вместе с истощённой кожей,
Когда сквозь мясорубку лёгких танков
Пропущены,
белели в мёртвом поле,
На лица и останки непохожи,
Сугробы человеческого горя.
История купается в навозе,
Цинична ложь – а справедливость тленна...
И если «Это» не случилось вовсе,
То значит «Это» грянет непременно...
Перевёрнутая кибитка
Гранитный парапет Невы обрамляет застывшую слюдяным катком гладь реки. Приблизившиеся друг к другу на расстояние выстрела, два дуэлянта не отрывают глаз от глубокого декольте, подчёркивающего высокую грудь княжны. Размытый профиль одного из них через мгновение поглотят свинцовые воды холодного царства.
Воистину божественна и смертельна вечно-юная женская нагота,
прикрытая тенью ресниц.
Вставший на дыбы конь... Перевёрнутая кибитка... Пустые, мелочные занятия людей, пришедших в этот мир, чтобы улучшить себя, завершаются одинаково скучно, несправедливо и нелепо.
Устал я вдруг от суеты, денщик –
Приёмы и балы, разъезды и двуколки,
Смешные драмы, менуэты, польки...
Налей мне щей – люблю, признаться, щи.
Влюблённость дам мне боле не нужна,
Стреляться из-за них осточертело…
Как, bon ami, нежна была княжна,
А в памяти – служанки юной тело!
Я сам себе твержу: поручик, не ищи
Себе ненужных ссор с ревнивыми мужьями...
Поеду на охоту с егерями...
Подай мне щей – люблю я, братец, щи.
Великое Незнание
Фантасмагорическое переплетение падших ваятелей истории, обрамлённых своими свершениями, заблудших пророков в ослепительном свете их прозрений, жалких любовников, совершивших предательство в борьбе за обладание, великих злодеев, облагодетельствовавших мир... И над всем этим кажущимся хаосом сквозь голубую синь небес высвечивается Матрица, знающая всё, что происходит, поскольку задуманный Им сценарий воплощается Ею в реальность, до мелочей повторяя (в который раз) заданную программу. А спешащие люди внизу, силящиеся изменить или хотя бы осмыслить ход происходящего, робко воздевают руки и задают друг другу всё тот же изначальный вопрос: «А что, собственно, происходит»?!
Великое Незнание того,
Что всуе напророчено другими,
Того, кем было произнесено
Донёсшееся благозвучно имя,
Что кроется за сыгранною ролью
Фальсификаций, скрытых глубоко
И отзывающихся затаённой болью...
Великое незнание того,
Что выпало в забвения осадок,
Непостижимость смысла своего
Существования,
гипотез и разгадок
Творения, как обустроен мир,
Что Истина и кто её кумир...
Спешим и перевыполняем норму
В пучине пустоты, обретшей форму,
А всё, что познано, достигнуто и выведено,
Не стоит яйца невыеденного...
Но как разумно переплетено
Великое
с Незнанием Того...
На якоре в скале
Памяти комбрига Олега Сицкого
и замкомбрига Михаила Малинаа
Серая, враждебная рябь воды, словно потревоженная дрожанием глубин, окаймляет границы бухты, в которую нечасто заходят корабли. Холодно, неизменно холодно... Там, совсем недалеко, за границами этого природой сформированного залива, упругие волны набегают на скалы, пытаясь сузить их границы. Суровость, сжимающая клочок суши под низко нависшими тучами, настолько естественна, что редкий луч солнца, посещающий этот забытый остров, воспринимается его малочисленными узниками как послание из тёплых краёв. Но только здесь каждым туманным утром дыхание замирает перед чудом: из недр крутого утёса, из непробиваемой скальной породы его, внезапно и дерзко выступает выдвинутый далеко вперёд нос эсминца.
Вписался смело в антураж
ориентир.
Где дерзновенный экипаж?
Где командир?
Нос судна чайками покрыт –
не вороньём,
Не побеждён он, не забыт,
и под килём,
Чтоб с минами на мель не сесть,
вернуться в срок,
Счастливые семь футов есть...
Ещё есть Бог!
Заходят в бухту корабли –
военный флот,
Что там виднеется вдали? –
Эсминца борт.
Он бросил якорь хмурым днём,
обрёл покой...
Живёт предание о нём
в молве людской.
Дерево Познания
Мне подарили дерево Познания... Впрочем, не дерево ещё, даже не саженец, а черенок его. Это был невзрачный сморщенный корешок, едва цепляющийся за жизнь. Что вырастет из этого хилого существа: могучий исполин с изумрудной кроной или слабого здоровья карлик? Чем удобрять, как поливать и делать ли ему прививки, как уберечь от вражеских нашествий жучков, заморозков и всякой прочей напасти, пока крепнет мощная корневая система? В плодоношении имеется какой-то философский и даже мистический смысл...
...и, замерев, понаблюдать, как развивается,
растёт могучий всплеск усилий дерзких,
молиться смыслу бытия и каяться,
что поздно осознал имперский
путь познания его, значение
для поколений настающих,
стезю цветения,
и Плод за ней грядущий...
Пусть дорастёт до таинства Вселенной
прозрения людского торжество,
и мы осмыслим постулат нетленный:
Мы сами Боги – копии Его!
Суд и Свет
Мне ведомо, что близок день суда,
И на суде нас уличат во многом…
Но Божий суд не есть ли встреча с Богом?
Где будет суд? – Я поспешу туда!
Грегор Нарекаци
Признание Всевышнего для человека, не погружённого при рождении в неоспоримую аксиому Его существования, – это возникшая в определённый момент бытия способность интеллекта на интуитивном уровне воскликнуть «Эврика»!
Открытие Высшего разума, Бога, означает и признание жизни после смерти а, следовательно, и существование души человеческой, и той субстанции, которая предназначена к воскрешению, иначе – реинкарнации. А если будет воскрешение, то будет и встреча с Богом. Но встреча с Богом – есть встреча со Светом, тем Светом, который освещает даже то, что мы скрываем от самих себя. И если то постыдное, что еще осталось в нас, продолжается и не отринуто нашим покаянием, тогда встреча со Светом причиняет нам муку стыда и становится Судом.
Я встречусь с Богом, если Суд настанет...
Он Свет прольёт на мой смущённый лик,
Как мелочи мирские больно ранят,
Как слаб он, вечно запоздалый крик.
Я принял Бога, и теперь не поздно,
Став очевидным пленником греха,
Принять Твой кнут, каким бы ни был грозным...
Секи меня, прощения рука,
За раны, нанесённые случайно,
За преднамеренные козни, за разврат;
И строго сохраняемые тайны
Пускай откроются, пусть люди говорят
О том, что, виноваты перед Богом,
Мы очищаемся с приходом новым в мир,
И вот стою я снова у порога,
И льётся Свет и с Ним струит зефир.
Отцы и дети
Любовь сына к родителям заложена либо самим фактом его появления на свет, либо сформирована в процессе воспитания, общения. Сын, не оправдавший родительских ожиданий, не может без сострадания видеть глаза своей матери, а потому делает всё, чтобы не видеть этих глаз. Он мучается этим, он уходит, и для того, чтобы извинить себя, ищет и непременно находит причины своего отчуждения. Не осуждай его, тогда ты сможешь простить; не суди, и тогда ты сможешь его понять...
Признание сыном отца, как бы далеко ни разошлись их пути, – есть покаяние земное. Настанет час, и он поймёт, что обещание, данное душами друг другу, должно быть выполнено.
Отцы и дети – мировая драма,
Прости меня, мой сын, я виноват.
Твоя незаживающая рана
Саднит во мне сильнее во сто крат.
Ты обойдён отеческою лаской,
Я не заметил, как ты повзрослел,
И вот гляжу с неясною опаской
На наших отношений передел.
Ты вырос не таким, каким был виден
Нам, слушавшим свои колокола,
И потому наш клич тебе обиден,
Мы говорим, но не слышны слова.
Оставим спор ненужный и нелепый,
Мы смертны, сын мой, – вскоре ты поймёшь…
Я голову не посыпаю пеплом,
Поскольку ясно вижу: ты придёшь...
Вопрос
Мир многообразен и противоречив. Каждый имеет возможность взять свой, звучащий для него благозвучно, аккорд на неисчислимых струнах вселенской арфы. Но… Величие разума и феноменальная глупость уживаются в большинстве человеческих особей. Насколько понятней и благороднее выглядит поведение любого хищника.
Бесконечное переписывание Истории, служащей идолам, вопреки здравому смыслу взошедшим на престолы, закончится лишь с кончиной самой Истории человечества. В борьбе за власть, богатство, обладание лживые и коррумпированные лидеры приносят на жертвенный алтарь интересы своих народов и государств.
Миром правит шизофрения изощрённых идеологов, а людям, закормленным благами свободного рынка, сделали прививку от здравомыслия, и они не в состоянии проследить тенденцию... Гигантские мечети по всему христиано-иудейскому пространству! Политкорректность, доходящая до абсурда! Безумные вердикты судов! Поощрение отрицательной статистики на любом уровне социальной активности… Чем это кончится для Америки, ослеплённой страстью строить «новый мир», сокрушив старый, что уже неоднократно происходило на планете? Успеет ли экономический и политический нокдаун образумить массы, или мы перейдём в другую, гораздо менее благополучную цивилизацию?
Как ничтожен он и велик,
Каждый прожитый миром миг.
У меня закипает мозг
От волны насилия и угроз,
От убогой сущности новостей,
От речей политиков всех мастей,
От многообразия тех глупцов,
Что не внемлют опыту мудрецов,
Скудоумия всяких «звёзд»,
Отрицающих Холокост,
От долгов немыслимых, что несёт
Новый лидер страны, новый год…
Чахнет поле разума и трудов
В оцеплении дураков.
НЕМНОГО ПРОЗЫ
Окончательный диагноз?!
Секс на уме у всех!
Почти у всех...
Особенно в отпуске...
Ещё сильнее – на пляже.
Лежу на песке
и слушаю
ленивое шуршание прибрежной гальки,
бережно перекатываемой ласковым прибоем.
Прикрыв ладонью глаза,
сквозь пальцы,
ставшие почему-то прозрачными,
вглядываюсь в бесконечно-глубокое небо,
не омрачённое скоплением дождевой спелости облаков.
Жаркий день плавит мысли,
которые,
не сталкиваясь,
лениво перетекают одна в другую.
Откуда-то налетевшая водяная пыль,
столь же неожиданная,
сколь и уместная в пылу солнечного высокостояния,
приятно щекочет разгорячённое тело
и переключает на себя моё внимание.
Это не дождь,
от которого хочется спрятаться,
а какое-то своеобразное явление,
которое,
мне кажется,
бывает только на экзотических островах.
Поднимаю голову,
возвращаясь в реальный мир,
и вижу выходящую из воды русалку,
сияющую мокрой кожей.
Приятной формы бёдра,
соблазнительного размера грудь...
«Она годится мне во внучки» -
смущённо заглядываю в самого себя.
Девушка проходит мимо,
и я, невольно обернувшись,
фотографирую взглядом
выглядывающую из-под лоскутка ткани
много ниже линии талии
цветную татуировку.
Словно печать под документом,
она жёстко определяет
моё место в возрастной иерархии ценностей –
S E N E C T U S – старость !!
...Диагноз окончательный.
Камчатка на... Гавайях
Едва ступив ногой в японский ресторан, слышу самый распространённый в курортной зоне вопрос: «Вы откуда?» Обычно по такой «невинной» схеме начинают свой вояж в ваш карман местные зазывалы. Умело соблазняющие прохожих райскими возможностями своих краёв, они буквально за бесценок предлагают то, что можно приобрести вдвое дешевле. «Вы откуда?»
Давно привыкнув к тому, что ответ «из Лос-Анджелеса», в силу особенностей нашей артикуляции, неизменно влечёт за собой следующий вопрос: «originally?», что является чем-то вроде: «а до того?», сразу отвечаю: «from Russia», чем привожу приветствующую гостей гавайянку в жуткий восторг. «У нас работает русская девушка» - демонстрируя коллекцию зубов, кажущуюся особенно жемчужной на фоне смуглой кожи, доверительно сообщает она. И в этот момент я понимаю, что мне снова не удастся попрактиковать свой английский даже перечислением блюд.
Наташа – так зовут миловидную, даже, вероятно, красивую официантку, задрапирована от шеи до пят в чёрную униформу, почти скрывающую её точёную фигурку: заказывайте, не отвлекайтесь!
Обменявшись приветствиями и самыми общими сведениями о себе, узнаю, что родом она из Южно-Сахалинска. (Вспоминаю, что есть такое географическое название!). Ей двадцать два года. Она только что окончила Университет и, кроме родного русского, свободно изъясняется по-английски и по-японски. Гавайи – это райское место для практики в языках и славный шанс упрочить своё финансовое положение... Попусту болтать с клиентами не предоставляется возможным: «Бархатный сезон» в самом разгаре, и японский народ, постоянно щёлкающий фотокамерами, пребывает стаями, требуя внимания. Было очевидным, что Наташе хотелось перекинуться с нами (мною и женой) более чем парочкой слов, и она умело пользовалась легальными обстоятельствами, доливая нам воду, убирая тарелки, подвигая на место стулья за освободившимся соседним столом. Да, ей скоро возвращаться домой, а хотелось бы бросить якорь в нетвёрдом грунте замечательной страны.
Был у неё бойфренд с мужественной испанской фамилией Кастейро. С ним она практиковалась в испанском, надеясь стать Натальей Кастейро, что звучало много романтичнее, чем Наталья Верёвкина... Увы, каждой женщине раньше или позже суждено познать мужскую неверность: мексиканский матадор исчез вместе с фамилией, а испанский язык остался недоученным.
Вот сколько подробностей своей короткой биографии можно обнажить за несколько минут сумбурного общения, когда возникает потребность излить душу случайному дяде с хорошей аурой.
Заполучив для оплаты мою кредитку, она искренне удивилась фамилии Берлин, из чего я предположил, что славный и широко разросшийся клан Берлиных как-то не совсем жаловал места столь отдалённые, как Южно-Сахалинск. Мне случилось ещё раз поразить эту милую девушку, рассказав ей о маленькой колонии российских молодых женщин, осевших в наших краях. Некоторые из них нашли тихую пристань, выйдя замуж за мужчин, много их старше, иногда и семидесятилетних. «Семьдесят лет?!» – вспыхнула она, и глаза у неё округлились. Люди, старше тридцати пяти, казались ей древними, а о семидесятилетних она, вероятно, слышала только в сказке о Кощее Бессмертном. «Мне недавно стукнуло семьдесят», рефлекторно подтянув наполненный морскими яствами живот, с некоторым чувством обиды и вызова сказал я. И глаза у неё запаниковали...
«дали-змы»
Искусство гения Дали —
Часы текут, судьбу пророча...
Анатолий Берлин
Написанные словом картины, в которых
симбиоз образности и философской сути
бытия, подкреплённый версификаторским
искусством, заставляет остановиться и
подумать...
Две фиалки
На поле, обрамлённом пяльцами истины, умелыми руками времени вышит ровным крестиком гипнотизирующий орнамент. Унылые, эти крестики ровными рядами белеют среди тёмных плит, на которых лаконично высечены даты, разделённые короткой чертой. Это всё, что было отпущено человеку, всё, что от него осталось. Но выполнил ли он свою миссию на земле? Износившись или уйдя по воле злого демона, стал ли он кем-нибудь ещё, или его неприкаянная душа до сих пор мечется в поисках счастья?
Не своди меня с ума, берегиня,*
Уже стёрлось, растеклось твоё имя,
Для меня любовью ты и отрадой
Так недолго пробыла, моя Лада.
Перед самой роковой нашей свадьбой,
Где с друзьями брагу пить да гулять бы,
Демон зла наворожил наши беды –
Ты оставила меня, не отведав...
Красотой своей зазря ты не мучай,
Страсть мою не уберёг жизни случай...
И на саван опустив две фиалки,
Я тогда безумцем стал, ты – русалкой.
Вышит крестиком сюжет пасторали,
В ней приметы неизбывной печали –
Плачут соком у ограды берёзы,
Где косой повисли девичьи грёзы.
* У славянских народов берегини (наиболее частое имя Лада) – невесты, умершие до свадьбы. Многие исследователи славянского эпоса считают, что именно берегини стали прототипом для русалок.
Хронометр
Тектонические Пласты Времени, словно ледяные торосы, сталкиваются и наползают друг на друга. То выделяя, то поглощая что-то ещё неведомое, они корёжат Информационное Поле Вселенной – эту Матрицу, которая и есть Бог с Его Началом. Планеты медленно, но с невообразимой быстротой сменяют друг друга, подставляя ласковому Солнцу свои цивилизации. Купаясь в нежности, эти порождения Матрицы по её же законам постепенно либо приближаются к Источнику Жизни, чтобы испариться в духоте неумолимого горнила, либо отдаляются от Него, чтобы сжаться в студеного монстра, не способного сохранить даже каплю влаги. Но Информация! Она не умирает никогда, и, перетекая во Времени, оставляет отпечатки прожитых циклов на циферблате Вечности. Опять и опять, воскреснув из пучины информационного потока, проходящего сквозь нас, и нас, проходящих сквозь него, мы с удивлением возвращаемся в Прошлое. Проваливаясь сквозь образующиеся разломы и мелкие трещины Времени, дробятся на куски и исчезают в галактических муках крупинки бытия: люди и корабли, культуры и континенты... Фантасмагория Гибели и Возрождения, в которой Эпоха царствования Земли, подходит секундной стрелкой к отметке «THE END».
Держу хронометр в руке,
считаю мили...
Что там мерцает вдалеке,
не мы ли в мыле,
Цепляясь за случайность дел,
оторопели,
Увидев собственный предел
на дне купели?
Видение споткнулось вдруг –
но не случайно...
Всё предначертано, мой друг,
но это – Тайна.
Любой осколок бытия
был нами прожит,
Живёте вы и маюсь я...
Так дай нам, Боже,
Не знать, что предстоит пройти –
Долой провидцев!
У Времени свои пути
для очевидцев.
Эрегированный возраст
Скосив глаза на эротически высокую грудь молоденькой пластиковой девицы, пожилой джентльмен проходит мимо обнажённого манекена. Он только делает вид, что его не волнует суррогатная нагота. Ограниченная подвижность элементов этой бесстыдницы, не позволившая дизайнеру исполнить чувственный танец своего воображения, подсознательно беспокоит примитивность одураченного сознания. Ах, какая женщина... – вспоминается ему строка из ресторанной песни. Кукла с эрегированными сосцами так безупречна в своей статичности, что желание близости с реальной плотью как-то слабо просвечивает сквозь вуаль воспоминаний. Внезапный выброс тестостерона стыдливо обозначает этот несанкционированный всплеск прошедшей молодости. Джентльмен выпрямляется, став выше и стройнее, и, не замедляя шага, но более упругой походкой следует к выходу из гламурной сказки.
не хочется стареть,
вперясь слезливо в смерть,
а хочется успеть,
угнаться, досмотреть;
...за молодостью вслед,
за растасовкой лет,
глядясь в автопортрет,
в котором правды нет;
желанья пламенят
оторопевший взгляд,
и мышцы веселят
уснувших дьяволят;
в атаке мизансцен
нет недоступных цен,
как прежде вожделен
раздетый манекен.
Генофонд
Тянется очередь за неизбежным... Кто-то пытается протиснуться вперёд, по другую сторону ограды, где правит вечность. Полное согласие, никто не одёргивает нетерпеливых клиентов. Все похожи друг на друга, как черепахи одного семейства. Вот бы прожить столько лет! Как это черепахам удаётся? Давайте тоже жить медленно. Какой ген отвечает за скорость старения? С возрастом приходит мудрость, и Неумолимая больше не пугает человека своим приходом. Ещё бы: нас ждут родственники, все, кто уже там.
Снимите калоши и поздоровайтесь, входя...
Мы все родня – взгляните в зеркала,
Учёные, сравните генофонд,
Звенят не год по нам колокола,
Мы все ушли, мы все ушли на фронт.
Поёт псалмы трубы литая медь,
Улиткою вдыхая анашу...
Здесь дантов ад – кончай играть комедь...
И я себя в раю не нахожу.
Забрала подняты – пора рубить концы,
Проникнуть в серебро своих зеркал.
Вперёд – к родне, в которой есть отцы
И матери, которых ты не знал.
Мы братья, так зачем же убивать
Друг друга – кровь на полотне...
У нас была на всех одна кровать –
Мы все свои... пустите же к родне...
Оградой окружён весь наш бомонд.
Мы близкие – сравните генофонд!
Сны
У каждой тучки есть свой маленький потайной крючок, и я развешиваю приходящие в голову думы на эти проплываю-щие мимо тучки-крючки. По одной. Пытаясь не вникать в их суть, я тороплюсь проводить свои мысли подальше от сна. Лёгкий бриз уносит эти причудливые белёсые создания, и я ласково прощаюсь с ними, хотя знаю, что многие не вернутся никогда, и я буду нещадно жалеть о потерянных ценностях. Ещё я знаю, что, как бы я ни старался отправить их всех в это недалёкое, до утра, плавание, многие самовольно, упорно и безжалостно будут возвращаться, чтобы терзать моё тело, ещё не успевшее отдохнуть от бессонницы прошлой ночи. Я вынужден подняться и сесть за стол, чтобы записать всё, что в густой тиши рождается в подкорке и передаётся незримыми нейронами клерку моего сознания, стоящему на страже отдыха. А он, этот клерк, этот душный демон, не всегда добросовестно выполняет свою работу.
Он вышивает гладью, и ему нравится это занятие...
Душные демоны,
на ворожбу
вы время за пяльцами тратите.
Букет сновидений своих ворошу
шершавыми пальцами памяти.
Пьют упыри черноротые
сон мой усталый, тревожащий...
Стебли торчат детородные
цветов...
Или это всё овощи?!
Нужны ли мне розы колючие –
уколы о трепетном лете?
Я свои грёзы зыбучие
выкрикиваю, как междометья.
Нужна ли прилежность тюльпанов
без запаха,
будто из флёра? –
Разорвана тайна романа
энергией дерзкого взора...
Но от ромашек садовых,
таких милосердно-невинных,
Я жду предсказания новых
соблазнов – простых и звериных.
А ирисов жадные пасти
молчат о кануне скандала...
Пылает цветов разномастье –
проснулся...
Но легче не стало...
Щедрость
Неброское сияние зари обесцветило язычок лампады, который подобно светлячку, волнуясь и трепеща, струит в ночи свой неутомимый свет через закопчённое стекло. Душа этого пламени всегда открыта для понимания несообразностей в жизни окружающих людей, для соизмерения боли, торчащей обломками бессонницы внутри этих божьих созданий. Зависнув над бренностью сусальным облаком, это пламя залечивает кровоточащие ссадины своим нежным прикосновением, и люди, словно смазанные механизмы, вдруг обнаруживают, что они зелёные и что им легче дышится...
Горит лампада, освещая путь
Извилистой дороги на подъём.
По сторонам – тоска, видений жуть...
...движение неведомым путём.
На сгибах непонятных плоскостей
Причудливы, впотьмах едва видны,
Лишь тени устрашающей длины
Не смазанных везением людей.
Невольники затасканных одежд,
Они алкают пищи и тепла.
Таит светильник сполохи надежд,
Елейная душа его светла.
У меланхолии альтернативы нет –
Заря восходит, разогнав печаль...
Дорога, убегающая вдаль,
И приглушенный, но надёжный свет.
Шанс
Мысли... Тяжёлые и лёгкие, великие и ничтожные, медленные и стремительные, тёмные и светлые, плотные и прозрачные, покоятся на ветвях дерева, именуемого Разумом. Не всякому удаётся сорвать и прочесть их. Они окутаны пеленой неопределённости, и надо прожить много жизней, чтобы мысли проклюнулись сквозь серое вещество. Происходит таинство и через образовавшееся отверстие льётся магматический свет... Он озаряет утробу нашего сознания, готового вести нас в направлении наших мыслей. Программа к действию! Результат зависит от нас самих... Как и сын Божий – Христос, мы дети Божьи, а потому нам открыт канал: мыслим счастье – и счастье рисует нашу жизнь.
Не упустить свой шанс!
Готовым быть его заметить,
схватить за фалду пиджака,
за бороду, крыло...
Добыть свой талисман,
низвергнуть лихолетье,
А после кто-то скажет:
повезло!
Скукожилась толпа,
собравшись многоточьем
У самого порога бытия...
Поёт надсадно медь,
Судьба предрешена
рукопожатьем прочным
Раздумий с кармой...
Чей черёд прозреть?
Вселенское кружит веретено –
Увы, прозреть не каждому дано...
Параллельность
Позвольте своей душе выстрадать себя, и тогда она станет легче. Тяжёлая субстанция страдания больше не гнёт её к земле и, освобождённая, душа ликует и поёт вашим голосом. Она проникает туда, куда телу не суждено пробиться. Нам не дано понять, как устроен мир, но мы живём и пользуемся им, благодаря Всевышнего. Мы бываем счастливы в своём мирке, каков он есть, потому, что не знаем другого, многомерного мира, богатого иными, неведомыми красками.
Два параллельных мира или три –
Какое множество кругов Творец создал?
Тот мир иной, что цвета электрик,
Постигнуть поспешу, уйдя в астрал.
Там всё известно всем – там благодать.
В декартовой системе на Земле
Подобных знаний ввек не отыскать
Ни в Библии, ни в мудрой Каббале.
Пройдя сквозь вздор неласковых оков,
Безумцы жаждут разгадать секрет...
Нормальные судачат у ларьков –
У линий параллельных «схода»* нет.
* Точка схода – математический термин, обозначающий
точку пересечения прямых линий
И один стих в поле воин
Иронический дали-зм
Шуршание листвы заполняет пространство тишины, освещаемое матовым лунным светом. На скамье под развесистым деревом сидит поэт. Его волосы растрёпаны, в глазах горят огоньки наслаждения родившимся словом. Он открыл новый образ. Это так просто – почему никто прежде не сделал этого?! К горлу подступает пароксизм вожделения к версификаторскому чуду – ни с чем не сравнимое чувство, с которым даже обладание любимой невозможно соотнести. Поэт знает, что должен вернуться домой и зафиксировать возникшее видение, но дама, слушающая его стихи, так грациозна.
Остановись, безумец! Кто станет платить по счетам?..
Я переполнился стихами,
мой ямб пророс
Словами обращенья к даме,
завис вопрос
О часе сбора урожая,
вздыхал рассвет,
«Как бы резвясь или играя»,
возник сюжет...
Струится стих по капиллярам
ушных ложбин.
И вот уже, объята жаром
своих глубин,
Сокрытой бездны равнодушья
к пустым речам,
Она становится послушней
всех прочих дам...
Могучий пламень вожделенья
влечёт меня,
Возвышенную боль творенья
я променял
На радуги иной соблазны,
на стон живой...
А к горлу подступают спазмы –
бери, я твой.
Счётчики
Как счётчик такси выбивает плату за проезд, так счётчик Времени выстукивает даты нашей жизни – быстро, монотонно и безучастно... Мы следим за продвижением цифр на колёсиках лет, успеваем заметить перескакивание символов на колёсиках месяцев, тогда как соседнее с ним колёсико дней вращается со скоростью, превышающей способность глаз что-либо определённое различить. Жизнь – есть настойчивый учитель. Прокол шины по пути следования предоставляет в наше распоряжение неоценимый жизненный опыт. Он учит нас готовности принимать как знамение свыше все, что ниспослано судьбой, дрессирует наше терпение. С его помощью мы определяем добро и зло, осмысливаем чувство благодарности за услугу, если нам помогли. Мы постигаем науку существования, расставляем по местам влюблённости и романтику. Именно от нас, от нашего выбора пути следования зависит, чему же в действительности научило нас посланное испытание. Мы усердно штудируем свои уроки, продираясь сквозь годы к недостижимому совершенству. И пусть неумолимая старость – этот достойный атрибут долголетия, подагрическими пальцами перебирает костяшки счёт, определяя стоимость проезда по тракту жизни.
Летят минуты в суховее дней,
Надежды ветер провожает их...
Как всё разумно, как безумен миг
Существования в краю полутеней..
Глотаем беспредельности озон
И с упоением вздыхаем у яйца,
В котором Скульптор – Гений Высших форм
Не учредил начала и конца.
Мучители своих учителей,
Отправленные истине вдогон,
Бежим свой олимпийский марафон
И постигаем призрачность идей.
А счётчики стучат – чеканят ход,
Не нарушая собственный закон.
Упругой тягой двигаясь вперёд,
Стаккато выбивает метроном.
Отрицание
Забавы ради обладатель «Цейса» фиксирует на плёнку происходящее... Кадры кинохроники шестьдесят лет спустя: человеческие призраки, обтянутые пергаментной кожей, своим неисчислимым количеством вызывают рвотный рефлекс у людей со среднестатистической психикой. Бульдозеры зла сгребают обломки тел, транспортируя их к промозглым рвам последнего приюта. Груды одежды, обувь различных размеров, волосы без их владельцев... Часы, кольца и прочее «золотишко» утилизированы ранее.
В зале раздаётся мерзкий смешок, исходящий из гнилого рта, даже не пытающегося скрыть нелепость и непростительность своей вероломной интервенции в человеческую трагедию, в жуть момента.
Язык соседа белеет от гнева. Слишком велика дистанция между точками зрения, чтобы вступать в полемику. Какой смысл приводить аргументы, которые априори не будут даже выслушаны, тем более – приняты. Можно только взорвать мерзавца или...
Взорвать себя!
Пульсирует височная артерия,
Выстукивая азбуку раздумий,
Как будто бьет шальная артиллерия
По нервам оголённого безумия.
Нет, не по швам одежда арестантов
Срывалась вместе с истощённой кожей,
Когда сквозь мясорубку лёгких танков
Пропущены,
белели в мёртвом поле,
На лица и останки непохожи,
Сугробы человеческого горя.
История купается в навозе,
Цинична ложь – а справедливость тленна...
И если «Это» не случилось вовсе,
То значит «Это» грянет непременно...
Перевёрнутая кибитка
Гранитный парапет Невы обрамляет застывшую слюдяным катком гладь реки. Приблизившиеся друг к другу на расстояние выстрела, два дуэлянта не отрывают глаз от глубокого декольте, подчёркивающего высокую грудь княжны. Размытый профиль одного из них через мгновение поглотят свинцовые воды холодного царства.
Воистину божественна и смертельна вечно-юная женская нагота,
прикрытая тенью ресниц.
Вставший на дыбы конь... Перевёрнутая кибитка... Пустые, мелочные занятия людей, пришедших в этот мир, чтобы улучшить себя, завершаются одинаково скучно, несправедливо и нелепо.
Устал я вдруг от суеты, денщик –
Приёмы и балы, разъезды и двуколки,
Смешные драмы, менуэты, польки...
Налей мне щей – люблю, признаться, щи.
Влюблённость дам мне боле не нужна,
Стреляться из-за них осточертело…
Как, bon ami, нежна была княжна,
А в памяти – служанки юной тело!
Я сам себе твержу: поручик, не ищи
Себе ненужных ссор с ревнивыми мужьями...
Поеду на охоту с егерями...
Подай мне щей – люблю я, братец, щи.
Великое Незнание
Фантасмагорическое переплетение падших ваятелей истории, обрамлённых своими свершениями, заблудших пророков в ослепительном свете их прозрений, жалких любовников, совершивших предательство в борьбе за обладание, великих злодеев, облагодетельствовавших мир... И над всем этим кажущимся хаосом сквозь голубую синь небес высвечивается Матрица, знающая всё, что происходит, поскольку задуманный Им сценарий воплощается Ею в реальность, до мелочей повторяя (в который раз) заданную программу. А спешащие люди внизу, силящиеся изменить или хотя бы осмыслить ход происходящего, робко воздевают руки и задают друг другу всё тот же изначальный вопрос: «А что, собственно, происходит»?!
Великое Незнание того,
Что всуе напророчено другими,
Того, кем было произнесено
Донёсшееся благозвучно имя,
Что кроется за сыгранною ролью
Фальсификаций, скрытых глубоко
И отзывающихся затаённой болью...
Великое незнание того,
Что выпало в забвения осадок,
Непостижимость смысла своего
Существования,
гипотез и разгадок
Творения, как обустроен мир,
Что Истина и кто её кумир...
Спешим и перевыполняем норму
В пучине пустоты, обретшей форму,
А всё, что познано, достигнуто и выведено,
Не стоит яйца невыеденного...
Но как разумно переплетено
Великое
с Незнанием Того...
На якоре в скале
Памяти комбрига Олега Сицкого
и замкомбрига Михаила Малинаа
Серая, враждебная рябь воды, словно потревоженная дрожанием глубин, окаймляет границы бухты, в которую нечасто заходят корабли. Холодно, неизменно холодно... Там, совсем недалеко, за границами этого природой сформированного залива, упругие волны набегают на скалы, пытаясь сузить их границы. Суровость, сжимающая клочок суши под низко нависшими тучами, настолько естественна, что редкий луч солнца, посещающий этот забытый остров, воспринимается его малочисленными узниками как послание из тёплых краёв. Но только здесь каждым туманным утром дыхание замирает перед чудом: из недр крутого утёса, из непробиваемой скальной породы его, внезапно и дерзко выступает выдвинутый далеко вперёд нос эсминца.
Вписался смело в антураж
ориентир.
Где дерзновенный экипаж?
Где командир?
Нос судна чайками покрыт –
не вороньём,
Не побеждён он, не забыт,
и под килём,
Чтоб с минами на мель не сесть,
вернуться в срок,
Счастливые семь футов есть...
Ещё есть Бог!
Заходят в бухту корабли –
военный флот,
Что там виднеется вдали? –
Эсминца борт.
Он бросил якорь хмурым днём,
обрёл покой...
Живёт предание о нём
в молве людской.
Дерево Познания
Мне подарили дерево Познания... Впрочем, не дерево ещё, даже не саженец, а черенок его. Это был невзрачный сморщенный корешок, едва цепляющийся за жизнь. Что вырастет из этого хилого существа: могучий исполин с изумрудной кроной или слабого здоровья карлик? Чем удобрять, как поливать и делать ли ему прививки, как уберечь от вражеских нашествий жучков, заморозков и всякой прочей напасти, пока крепнет мощная корневая система? В плодоношении имеется какой-то философский и даже мистический смысл...
...и, замерев, понаблюдать, как развивается,
растёт могучий всплеск усилий дерзких,
молиться смыслу бытия и каяться,
что поздно осознал имперский
путь познания его, значение
для поколений настающих,
стезю цветения,
и Плод за ней грядущий...
Пусть дорастёт до таинства Вселенной
прозрения людского торжество,
и мы осмыслим постулат нетленный:
Мы сами Боги – копии Его!
Суд и Свет
Мне ведомо, что близок день суда,
И на суде нас уличат во многом…
Но Божий суд не есть ли встреча с Богом?
Где будет суд? – Я поспешу туда!
Грегор Нарекаци
Признание Всевышнего для человека, не погружённого при рождении в неоспоримую аксиому Его существования, – это возникшая в определённый момент бытия способность интеллекта на интуитивном уровне воскликнуть «Эврика»!
Открытие Высшего разума, Бога, означает и признание жизни после смерти а, следовательно, и существование души человеческой, и той субстанции, которая предназначена к воскрешению, иначе – реинкарнации. А если будет воскрешение, то будет и встреча с Богом. Но встреча с Богом – есть встреча со Светом, тем Светом, который освещает даже то, что мы скрываем от самих себя. И если то постыдное, что еще осталось в нас, продолжается и не отринуто нашим покаянием, тогда встреча со Светом причиняет нам муку стыда и становится Судом.
Я встречусь с Богом, если Суд настанет...
Он Свет прольёт на мой смущённый лик,
Как мелочи мирские больно ранят,
Как слаб он, вечно запоздалый крик.
Я принял Бога, и теперь не поздно,
Став очевидным пленником греха,
Принять Твой кнут, каким бы ни был грозным...
Секи меня, прощения рука,
За раны, нанесённые случайно,
За преднамеренные козни, за разврат;
И строго сохраняемые тайны
Пускай откроются, пусть люди говорят
О том, что, виноваты перед Богом,
Мы очищаемся с приходом новым в мир,
И вот стою я снова у порога,
И льётся Свет и с Ним струит зефир.
Отцы и дети
Любовь сына к родителям заложена либо самим фактом его появления на свет, либо сформирована в процессе воспитания, общения. Сын, не оправдавший родительских ожиданий, не может без сострадания видеть глаза своей матери, а потому делает всё, чтобы не видеть этих глаз. Он мучается этим, он уходит, и для того, чтобы извинить себя, ищет и непременно находит причины своего отчуждения. Не осуждай его, тогда ты сможешь простить; не суди, и тогда ты сможешь его понять...
Признание сыном отца, как бы далеко ни разошлись их пути, – есть покаяние земное. Настанет час, и он поймёт, что обещание, данное душами друг другу, должно быть выполнено.
Отцы и дети – мировая драма,
Прости меня, мой сын, я виноват.
Твоя незаживающая рана
Саднит во мне сильнее во сто крат.
Ты обойдён отеческою лаской,
Я не заметил, как ты повзрослел,
И вот гляжу с неясною опаской
На наших отношений передел.
Ты вырос не таким, каким был виден
Нам, слушавшим свои колокола,
И потому наш клич тебе обиден,
Мы говорим, но не слышны слова.
Оставим спор ненужный и нелепый,
Мы смертны, сын мой, – вскоре ты поймёшь…
Я голову не посыпаю пеплом,
Поскольку ясно вижу: ты придёшь...
Вопрос
Мир многообразен и противоречив. Каждый имеет возможность взять свой, звучащий для него благозвучно, аккорд на неисчислимых струнах вселенской арфы. Но… Величие разума и феноменальная глупость уживаются в большинстве человеческих особей. Насколько понятней и благороднее выглядит поведение любого хищника.
Бесконечное переписывание Истории, служащей идолам, вопреки здравому смыслу взошедшим на престолы, закончится лишь с кончиной самой Истории человечества. В борьбе за власть, богатство, обладание лживые и коррумпированные лидеры приносят на жертвенный алтарь интересы своих народов и государств.
Миром правит шизофрения изощрённых идеологов, а людям, закормленным благами свободного рынка, сделали прививку от здравомыслия, и они не в состоянии проследить тенденцию... Гигантские мечети по всему христиано-иудейскому пространству! Политкорректность, доходящая до абсурда! Безумные вердикты судов! Поощрение отрицательной статистики на любом уровне социальной активности… Чем это кончится для Америки, ослеплённой страстью строить «новый мир», сокрушив старый, что уже неоднократно происходило на планете? Успеет ли экономический и политический нокдаун образумить массы, или мы перейдём в другую, гораздо менее благополучную цивилизацию?
Как ничтожен он и велик,
Каждый прожитый миром миг.
У меня закипает мозг
От волны насилия и угроз,
От убогой сущности новостей,
От речей политиков всех мастей,
От многообразия тех глупцов,
Что не внемлют опыту мудрецов,
Скудоумия всяких «звёзд»,
Отрицающих Холокост,
От долгов немыслимых, что несёт
Новый лидер страны, новый год…
Чахнет поле разума и трудов
В оцеплении дураков.
НЕМНОГО ПРОЗЫ
Окончательный диагноз?!
Секс на уме у всех!
Почти у всех...
Особенно в отпуске...
Ещё сильнее – на пляже.
Лежу на песке
и слушаю
ленивое шуршание прибрежной гальки,
бережно перекатываемой ласковым прибоем.
Прикрыв ладонью глаза,
сквозь пальцы,
ставшие почему-то прозрачными,
вглядываюсь в бесконечно-глубокое небо,
не омрачённое скоплением дождевой спелости облаков.
Жаркий день плавит мысли,
которые,
не сталкиваясь,
лениво перетекают одна в другую.
Откуда-то налетевшая водяная пыль,
столь же неожиданная,
сколь и уместная в пылу солнечного высокостояния,
приятно щекочет разгорячённое тело
и переключает на себя моё внимание.
Это не дождь,
от которого хочется спрятаться,
а какое-то своеобразное явление,
которое,
мне кажется,
бывает только на экзотических островах.
Поднимаю голову,
возвращаясь в реальный мир,
и вижу выходящую из воды русалку,
сияющую мокрой кожей.
Приятной формы бёдра,
соблазнительного размера грудь...
«Она годится мне во внучки» -
смущённо заглядываю в самого себя.
Девушка проходит мимо,
и я, невольно обернувшись,
фотографирую взглядом
выглядывающую из-под лоскутка ткани
много ниже линии талии
цветную татуировку.
Словно печать под документом,
она жёстко определяет
моё место в возрастной иерархии ценностей –
S E N E C T U S – старость !!
...Диагноз окончательный.
Камчатка на... Гавайях
Едва ступив ногой в японский ресторан, слышу самый распространённый в курортной зоне вопрос: «Вы откуда?» Обычно по такой «невинной» схеме начинают свой вояж в ваш карман местные зазывалы. Умело соблазняющие прохожих райскими возможностями своих краёв, они буквально за бесценок предлагают то, что можно приобрести вдвое дешевле. «Вы откуда?»
Давно привыкнув к тому, что ответ «из Лос-Анджелеса», в силу особенностей нашей артикуляции, неизменно влечёт за собой следующий вопрос: «originally?», что является чем-то вроде: «а до того?», сразу отвечаю: «from Russia», чем привожу приветствующую гостей гавайянку в жуткий восторг. «У нас работает русская девушка» - демонстрируя коллекцию зубов, кажущуюся особенно жемчужной на фоне смуглой кожи, доверительно сообщает она. И в этот момент я понимаю, что мне снова не удастся попрактиковать свой английский даже перечислением блюд.
Наташа – так зовут миловидную, даже, вероятно, красивую официантку, задрапирована от шеи до пят в чёрную униформу, почти скрывающую её точёную фигурку: заказывайте, не отвлекайтесь!
Обменявшись приветствиями и самыми общими сведениями о себе, узнаю, что родом она из Южно-Сахалинска. (Вспоминаю, что есть такое географическое название!). Ей двадцать два года. Она только что окончила Университет и, кроме родного русского, свободно изъясняется по-английски и по-японски. Гавайи – это райское место для практики в языках и славный шанс упрочить своё финансовое положение... Попусту болтать с клиентами не предоставляется возможным: «Бархатный сезон» в самом разгаре, и японский народ, постоянно щёлкающий фотокамерами, пребывает стаями, требуя внимания. Было очевидным, что Наташе хотелось перекинуться с нами (мною и женой) более чем парочкой слов, и она умело пользовалась легальными обстоятельствами, доливая нам воду, убирая тарелки, подвигая на место стулья за освободившимся соседним столом. Да, ей скоро возвращаться домой, а хотелось бы бросить якорь в нетвёрдом грунте замечательной страны.
Был у неё бойфренд с мужественной испанской фамилией Кастейро. С ним она практиковалась в испанском, надеясь стать Натальей Кастейро, что звучало много романтичнее, чем Наталья Верёвкина... Увы, каждой женщине раньше или позже суждено познать мужскую неверность: мексиканский матадор исчез вместе с фамилией, а испанский язык остался недоученным.
Вот сколько подробностей своей короткой биографии можно обнажить за несколько минут сумбурного общения, когда возникает потребность излить душу случайному дяде с хорошей аурой.
Заполучив для оплаты мою кредитку, она искренне удивилась фамилии Берлин, из чего я предположил, что славный и широко разросшийся клан Берлиных как-то не совсем жаловал места столь отдалённые, как Южно-Сахалинск. Мне случилось ещё раз поразить эту милую девушку, рассказав ей о маленькой колонии российских молодых женщин, осевших в наших краях. Некоторые из них нашли тихую пристань, выйдя замуж за мужчин, много их старше, иногда и семидесятилетних. «Семьдесят лет?!» – вспыхнула она, и глаза у неё округлились. Люди, старше тридцати пяти, казались ей древними, а о семидесятилетних она, вероятно, слышала только в сказке о Кощее Бессмертном. «Мне недавно стукнуло семьдесят», рефлекторно подтянув наполненный морскими яствами живот, с некоторым чувством обиды и вызова сказал я. И глаза у неё запаниковали...
Июль 15, 2007
Сборник избранной поэзии "ЛИЦА В СЕРЕБРЕ"
«СТРАШНО ДАЛЕКИ ОНИ ОТ НАРОДА»
Вместо автобиографииОтвет Марии Тарасовой (Похе) на форуме, 12.09.02
Мария Тарасова:
БЕРЛИН. Примеряет крыла белыя и машет оливковой ветвью в соответствии с некими абстрактными идеалами, пропитавшими его мозг с молоком матери. Слабо представляет себе, как оно там в жизни взаимообуславливается и проистекает (что, кстати, прослеживается и в его отношении к поэзии). Из тех, кто призывает строить воздушные замки, но не помышляет даже о возможности ответственности за последствия своих слов (он о последствиях просто не думает). Рекомендуется томным барышням и девушкам пубертатного возраста по одной странице в день за 20 минут до сна. Бебебе...
Милая, остроумная Маша! Я, действительно, машУ этой самой оливковой ветвью, но не в связи с некими абстрактными идеалами. Просто многое переосмыслил... Кстати, именно сегодня закончил стихотворение, в последнем четверостишии которого сказано:
Как пледом, окутанный чувством,
Сижу, размышляя о мире...
При свете мерцающей люстры
Мой разум витает в эфире.
Конечно, слегка кокетничаю, но подобные мысли не придут в молодую голову. А теперь давайте разберёмся в моём “слабом представлении о жизни”, как Вы изволили выразиться.
Немногим более трёх лет отроду, т.е. с тех пор, как помню себя, я, ещё не осознавая причин беспокойства, выходил на коммунальную кухню, как на кулачный бой. Помните, у Высоцкого: ...«на тридцать восемь комнаток всего одна уборная»? Так это про нас... Теснота была настолько привычным атрибутом нашего существования, что возможность спать на широком подоконнике расценивалась, как благо...
Запомнились некоторые эпизоды, произошедшие и в более нежном возрасте: когда началась война, мне было два годика, и картинка поезда, на котором нас эвакуировали в Сибирь и который тащился со скоростью пешехода, тоже осталась со мной. Голодные годы в двенадцатиметровом чулане, где жили мама, бабушка и я, а затем по “дороге жизни” приехала ещё и тётя после контузии в Ленинграде, чем хозяйка квартиры, в которую нас подселили, была чрезвычайно недовольна. Врезалась в память её фамилия – Зверева.
Отец добровольцем ушёл на фронт. Меня по выходным женщины брали с собой в баню, а я стеснялся и прятался. В пятилетнем возрасте помню себя, читающего длинные взрослые стихи в госпитале раненым бойцам: Остерегайтесь, граждане, Луны, /Поэты, прекратите излиянья. /Изменница, ты смеешь в дни войны /На затемнённый город лить сиянье...
Молодые калеки плакали и поили меня компотом из сухофруктов, который я любил. Впрочем, я любил всё, что было съедобно.
В сорок пятом вернулся в изнасилованный Ленинград. Карточная система и голос мамы: Толя, не ешь хлеб, не с чем будет обедать. 1946 год - первый послевоенный набор во Дворец Пионеров по классу скрипки. Не поступил бы – не упоминал. Но...семейные обстоятельства лишили мир предполагаемого виртуоза.
Игрушки – тряпочный футбольный мяч, порох, добытый из найденных в разрушенных зданиях патронов, коньки снегурки (вернее, один конек, примотанный к валенку верёвкой с палочкой) и проволочный крюк, с помощью которого цеплялись за борта проходящих мимо грузовиков. Да, чуть не забыл: обод от бочки с железякой для его «управления», безобидная игра в фантики, и, конечно, на деньги - пристенок, бита и прочие не виртуальные способы себя занять и развить.
Школа... Единственный еврей в классе, где учились переростки. Все голодные, оборванные, злые – безотцовщина... У кого была обувь, ходили в школу. Мне повезло – я носил кирзовые сапоги, а накручивать портянки отец научил. Место проживания – Лиговка, известная (Вам - по песням Розенбаума) тем, что это был самый бандитский район во всём городе. Драки почти ежедневно. Без самодельного кастета на улицу не выходил. С годами шрамы стали незаметными, но нос сломан, что и следует из фотографии. По выходным – на барахолку (с оглядкой на милицию) заработать лишний рубль на сшитые мамой из отходов варежки. Зато, заказывая газировку с двойным сиропом, чувствовал себя богачом. «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство”.
Только с недавних пор, чуть замедлив бег и переосмысливая свои, слава Богу, удачно сложившиеся отношения со взрослым уже сыном, вдруг с удивлением стал осознавать, что недодал ему внимания и тепла, поскольку и сам не припомню, чтобы в ставшим таким далёким детстве меня кто-нибудь приласкал, погладил по жёстким вихрам, прижал к себе и поцеловал. Требовали - да, а вот нос надо было утирать самому. Суровые были времена - не до «телячьих нежностей».
Поступал в Политехнический, где получил тройку за верно решённую задачу по математике. Мне Вам не надо объяснять, что я был одним из лучших учеников, одним из тех мальчиков, которые стояли в коридорах различных вузов в день сдачи экзаменов по математике и «щёлкали» задачки тем, кто отпросился в туалет и по выходе оттуда подбирал уже готовые решёния. Но, 1956 год... “Дело Врачей” только начало отпускать умы рабочих и крестьян. Пошёл работать слесарем на завод. Тогда, помнится, при шестидневке страна имела самую длинную в мире рабочую неделю. За год достаточно серьёзно освоил слесарное дело и почти все станочные профессии. После работы топал в вечернюю школу, чтобы втайне от всех (запрещалось это) получить второй аттестат зрелости. Для чего? Чтобы обязательно поступить в институт, иначе – армия на три года (флот – пять лет). Сдав за пятнадцать дней 10 вступительных экзаменов, поступил в два института – намеренно не самых элитарных, чтобы не рисковать.
Здесь я переведу дух, чтобы процитировать Вас, Мария: “...абстрактные идеалы, пропитавшие его мозг с молоком матери”!
Скоро сказка сказывается... Вам, надеюсь, не докучали бесконечным и бесполезным колхозным рабством в дождь и заморозки? А мне пришлось пожить и поработать даже на «сто первом километре», где ближайшие друзья – уголовники между отсидками. Хорошо, что к тому времени у меня за спиной была уже солидная карьера боксёра. Публика была весёлая! Так что «по фене» я тоже «ботаю».
А ремонтные работы (всё, вплоть до шагающих экскаваторов) на Сланцевском Цементном заводе, когда комбинезон пропитан маслом, затем припудрен молотым известняком, и так - несколько слоёв! “Мойте руки перед едой” – так это из области фантастики. Не было там воды!
Не знаю, существует ли ещё посёлок «Ленинградский» в Кокчетавской области, но я, студент второго курса, плотничал там, возводя дома для целинников и калеча пальцы.
Мы, студенты строительного института, отрабатывали своё бесплатное образование на многих стройках коммунизма: студенческое общежитие на Фонтанке, разрушенные войной творения зодчества в Петродворце...
Моё поколение, как Вам, вероятно, известно, выросло в стране тотального дефицита: товаров и продуктов, предметов личной гигиены и бань, ласки и секса, новостей и правды...
Пропускаю счастливые годы каторжного труда, который был необходим, чтобы в 33 года мне, беспартийному инвалиду по пятому пункту (национальность), быть назначенным начальником конструкторского отдела (И.О., так как партийные инстанции никак не могли такого утвердить) Кировского (Путиловского) завода. Работа, в которой я принимал не последнее участие и включавшая в себя ряд изобретений, уже после моего отъезда была представлена на Государственную, а затем и на Ленинскую премии.
А преподавание в различных учебных заведениях (по совместительству, т.е. после 10-12 часового рабочего дня) самых «неудобоваримых» дисциплин? А борьба за место в науке, когда пятеро (!) заведующих кафедрами в разные годы пытались «пробить» мою защиту? Пустяк...
Вечные «халтуры», начиная от курсовых и дипломных проектов и кончая разгрузкой вагонов на станции Москва-сортировочная, которые ну никак не могли изменить убогого экономического статуса. Да мало ли всего было? Так ведь и впору целый роман написать, а потому - отправляю за подробностями к Михаилу Веллеру... Читайте, хорошо излагает.
Развод после десяти лет не очень счастливой семейной жизни. Нелёгкое решение оставить страну, где родился и вырос, получил образование, добился определённых успехов, обзавёлся друзьями. Новый брак, приёмный сын, трехлетний отказ, суды (вплоть до Верховного СССР) на отобрание у нас ребёнка в связи с его антисоветским воспитанием. Слежка КГБ. Работа “дядей Васей” в комбинате ясли-детский сад, добытая, по сути, обманным путём. На работу «отказников» не брали, но зато «привлекали» за тунеядство. Все задания (от роли Деда-Мороза и выпуска стенгазеты до ремонта шкафчиков, горок, картофелечистки, швейной машинки, часов и прочей «утвари») выполнял за 60 рублей в месяц минус алименты и в трезвом виде, что было странно для персонала, привыкшего к образу предшественников. Стали подозревать что-то недоброе, когда случайно обнаружили, что их плотник читает в оригинале английскую литературу. Позже последовал звонок в РОНО от бывшей тёщи, требующей уволить меня, поскольку я не имел права работать на моей ответственной должности: наличие высшего образования и предательские намерения покинуть Родину.
Опасный подпольный бизнес (реставрация антиквариата, преподавание английского), чтобы собрать средства на отъезд и на выплату алиментов дочери, с которой не разрешили повидаться даже в связи с отъездом. Не драматизируя и опуская многое, пробую лишь дать голые факты биографии. Три раза отнимали визу, в последний раз – уже в аэропорту, перед досмотром. Жить негде и не на что... Ни паспорта, ни визы, ни гражданства. ...Долгие месяцы тяжелого противостояния с очень серьёзным противником. Перспектива – не выехать никогда!
Эмиграция. А ведь надо было самостоятельно, только за счёт анализа происходящего пройти путь от кристально-честного советского человека до отщепенца, полностью не приемлющего советский уклад жизни. В те годы эмиграция была равносильна предательству: друзья боялись общаться, даже звонить по телефону, который прослушивался. В 39 лет отбыл в неизвестность – много ли информации до нас доходило?
Прибыл в Лос-Анджелес с $20 долларами в кармане. Иная жизнь, в которой всё надо было постигать с азов: от того, как выписать чек, до тонкостей языка и взаимоотношений в новом социуме, знания законов страны, понимания основ финансовых связей и рынка недвижимости и, наконец, специфики ведения бизнеса.
Семья. Сразу впрягся в работу. Без подробностей и опуская стандартные трудности, обозначу лишь пунктиром этапы пути, среди которых помимо основной деятельности на ниве инженерии (конечно же, начиная с низовых позиций) была и подработка реставрацией антиквариата, и работа таксистом в моём новом, огромном и незнакомом городе (при моей непревзойдённой способности запутаться даже в двух соснах), и преподавание английского языка другим эмигрантам. При этом, осознав полную убогость своего познания в этой области, не выпускал из рук блокнота, в который записывал все встречающиеся новые выражения и обороты, а также сленг, поговорки и прочие составляющие словаря, употребляемого теми, с кем приходилось общаться. Работа чаще всего была не «за углом» и, проводя в машине по три и более часов в день, в течение пяти лет я не позволял себе слушать музыку – только различные передачи (от проповедей до ток-шоу), стараясь копировать интонации и произношение дикторов. Кстати, когда мне говорили что-либо типа: «Тебе было легко: ты знал английский», то я отвечал однообразно: «Да, мне при отъезде его таможенники подарили».
Через полтора года – ГИП в компании “Walt Disney” (им понравился мой милый российский акцент). Далее, сменив около дюжины мест и опробовав неоднократно статус безработного, закончил свою славную техническую карьеру Директором инженерной службы в компании, работавшей на космос по программе “Титан”. Сотни новых людей, десятки проектов, масса необходимых для успеха знаний...
И откуда мне представлять, “как оно в жизни взаимообуславливается и проистекает”?
А ещё припоминается ряд достаточно серьёзных заболеваний, от которых, постигая традиционные и нетрадиционные методы лечения, сумел себя избавить...
“Призывая строить воздушные замки, но не помышляя даже о возможности ответственности за последствия своих слов” (и, очевидно, действий?), умудрился дать возможность своей жене подтвердить диплом врача (более пяти лет между инфарктом и сумасшедшим домом); выучить сына – прекрасного человека, одного из ведущих адвокатов Лос-Анджелеса в своей области; помочь своей бывшей семье переселиться в Штаты, где моя дочь стала врачом – гастроэнтерологом; построить и вести с женой успешный бизнес (между прочим, медицинский, требующий специальных знаний) и т.д. и т.п.
И если после всего этого я ещё в состоянии примерять «крыла белыя», то это только потому, что я уже всем и везде был, всё себе и окружающим доказал. Учась всю жизнь и делая выводы из ошибок, сумел изменить своё жизненное кредо и, соответственно, линию поведения.
Я постепенно задушил в себе агрессивное начало, без которого всё достигнутое было бы невозможным, чего со временем желаю и Вам, Мария.
P.S.
Прошло более пяти лет... Tекст моего ответа, написанного в час удивления данной мне опрометчивой характеристики, живёт и подвигает читателей на создание даже таких шедевров: «Мужик. В самом лучшем смысле слова. Хотя, возможно, мне многого не понять, сознательной своей жизнью я не застал коммунистическое общество и нерушимый союз. Но УВАЖАЮ». (Владлен Правдоподобный). Мне дороги подобные откровения, но не для их цитирования я вернулся к теме моей состоявшейся жизни. Сохраняя стиль ответов на часто задаваемые вопросы в личных беседах и заочных интервью, я продолжу свою биографию. А это – процесс долгий.
Итак, вне хронологического порядка:
С.О.:
Как бы Вы охарактеризовали свой статус на сегодняшний день?
А.Б.:
...поэт, прозаик, родившийся в Петербурге, ныне живущий в США. Член Международного ПЕН-клуба, член Союза писателей "Новый Современник", Мистер "ИнтерЛит 2002", Лауреат Международных поэтических конкурсов, автор сборников стихов и альманахов поэзии, обладатель Диплома Лауреата Первого Международного литературного конкурса "Золотая номинация" за I место в номинации "Поэзия", Диплома "Признание мэтра".
Автор шести поэтических книг (последняя - "Лица в серебре" вышла в Киевском издательстве "Логос" в апреле 2008 года).
Учредитель ежегодной Литературной премии «Серебряный Стрелец».
Н.Р.:
Как возник замысел проведения конкурса "Серебряный стрелец"?
А.Б.:
В 1999 году на праздновании 200-летнего юбилея со дня рождения А.С. Пушкина, открывая праздничный вечер в Российском консульстве в Вашингтоне, замечательный актер Сергей Юрский сказал такую фразу: "Русская культура, основателем которой явился Александр Сергеевич Пушкин, просуществовала 200 лет"... Позже, уже в кулуарах, мне, ужаснувшемуся от такого пессимистического прогноза, он пояснил: "Все это уже никому не нужно и уйдет вместе с нами".
Да, времена были тяжелыми для невостребованных носителей культуры, но, к счастью, этому предсказанию не суждено было сбыться. Не перевелись поэты на Руси! И дело не в том, каков почтовый адрес поэта...
Проводимый нами конкурс, вернее его состав, уровень представленной поэзии, является ярким подтверждением этому. Век технологий, позволяющих мгновенное общение людей всей планеты, во многом способствовал "выживанию" всей мировой культуры и русской поэзии в частности.
Литературно-музыкальный салон «Дом Берлиных» с её очаровательной хозяйкой и моей супругой Софией в течение многих лет является своеобразной сценой, с которой лучшие представители российской культуры общаются со своей зарубежной русскоязычной аудиторией. Нам представилось органичным внести посильный вклад в продвижение и поощрение поэтического мастерства. К этому времени оформилась идея сайта "Серебряный Стрелец", ставшего "лицом" конкурса и его информационным обеспечением.
Мы уверены, что этот ежегодный международный поэтический конкурс, с самого начала достойно себя зарекомендовавший, станет одним из форпостов современной русскоязычной поэзии за рубежом.
Как и в случае многих других конкурсов, подведение итогов всегда будет приурочено ко дню рождения Александра Сергеевича Пушкина. Это будет подарком и для меня - мне посчастливилось родиться в один день с Поэтом. Правда, на 140 лет позже!
П.М:
Дружит ли Ваше вдохновенье с утром, днем и вечером???
А.Б.:
Интересный вопрос!
Безусловно, что ответ на него связан напрямую с индивидуальностью автора и, в конечном счёте, вариантов ответа может оказаться столько же, сколько и опрошенных.
В моём конкретном случае это скорее НЕТ, чем ДА. Моё вдохновение чаще диктуется открытием, изобретением, прозрением... Иногда оно начинается со слова, которое почему-то захотелось обыграть в поэтическом контексте, с необычного образа, парадоксальной мысли, новой философской окраски того или иного явления или события, свежей рифмы и т.п.
Во сне же, зачастую, скопившаяся в подкорке и неосознанная наяву информация, неожиданно изливается во что-то такое, чему сам удивишься: Откуда? Кто продиктовал?
Никогда не забуду ни с чем не сравнимое чувство озарения, когда я работал над поэмой «Пушкин». У меня сложилось ощущение, что кто-то водил моей рукой.
Л.В.:
Ну и второй вопрос наверное будет такой: в отечественной культурологии (все это унаследовалось от советов) есть такой химерический термин "эмигрантская поэзия". Как вы к нему относитесь? Существует ли такая поэзия в действительности, или подобное толкование просто выдумано, а есть на самом деле только русская поэзия, не важно где она написана.
А.Б.:
Для начала позвольте мне, в свою очередь, задать вопрос: Скажем, я не переселился на постоянное место жительства в другую страну, а работаю там по контракту. Будут ли стихи, написанные мною в зарубежье, эмигрантскими? Существует русская поэзия. Тот факт, что значительная часть её создаётся авторами, по тем или иным причинам проживающими вне России, лишь подтверждает глубокую любовь к русскому языку и привносит определённый шарм...
П.М:
Анатолий, как сложилось сотрудничество с Анатолием Могилевским и Светланой Портнянской?
А.Б.:
Наш общий с Анатолием друг, композитор Константин Швуим, написавший музыку к пятидесяти песням на слова Ильи Резника, заинтересовался моими текстами и положил на музыку три стихотворения. Песня «Музыка шагов» понравилась Анатолию Могилевскому и он записал новый диск, включив в него эту песню.
Со Светланой Портнянской нас связывает многолетняя творческая дружба. Последняя наша совместная работа – это блестяще исполненное Светланой произведение на музыку «Адажио» Альбинони к фильму «Пистолет», который получил ряд призов на международных фестивалях, в том числе Канском. Фильм заканчивается трагически. В последних его кадрах звучит песня, написанная мной на английском языке по просьбе Светланы.
П.М.:
Немного расскажите о творчестве. О своем творчестве. И: о творчестве вообще. Как находите сюжеты? Как «ловите» рифмы? Есть правда в утверждении: о мистической природе творчества и наличии «космической связи»?
А.Б.:
Не имея возможности в рамках предложенного интервью дать более объёмное изложение своих воззрений на предмет творчества вообще и своего творчества в частности, приведу лишь некоторые из моих высказываний:
Волшебная струна Таланта
Звучит лирическим бельканто,
Рыдает скрипка Страдивари,
Мольберт в клиническом угаре.
Колдуют руки, бронза тает,
И форму мысль приобретает,
Поэзия уносит в дали,
Где раньше люди не бывали.
А сюжеты подсказывает жизнь: люди и события, с которыми она нас сталкивает, философское осмысливание прошлого и происходящего... радуга в небе и букашка на рубашке. J
Рифмы же иногда приходят, иногда я их ловлю, иногда добываю по Маяковскому: «...изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды».
Природа творчества всегда останется загадкой, мистикой именно потому, что не исключает наличия компонента космической связи между творцом и Творцом.
Б.М.:
Глубокоуважаемый Анатолий Берлин! Возможно, меня интересуют необычные вопросы. Вы сын или родственник прославленного Исайи Берлина?
А.Б.:
При всём желании быть связанным кровными узами с величайшим философом 20 века, мне не удалось проследить подобных связей.
Интересные совпадения: Сэр Исайя Берлин родился в Риге 6 июня 1909 года, в один день с А.С. Пушкиным (с разницей в 110 лет). Мне посчастливилось родиться в Петербурге 6 июня 1939 года.
В 1916 году семья Исайи Берлина перебралась в Петроград, где, как известно, жили родственники. Евреям до революции не разрешалось проживание в столице. Так называемый «вид на жительство» получали только единицы. Для этого был необходим особый общественный статус (предположим, купец первой гильдии).
Мой дед, награждённый Георгиевским крестом в Русско-японской войне, проживал именно в Петербурге, где в 1914 году и родился мой отец. Как много евреев с фамилией Берлин жительствовало там в упомянутую пору, я не знаю. Видимо, немного...
Но в любом случае, эту фамилию носили многие замечательные люди в истории (по некоторым источникам О. Мандельштам вышел из Берлиных), и я всю жизнь старался быть достойным славной фамилии Берлин.
P.P.S.
Британские ученые из Лестерского Университета заявили о том, что им удалось найти связь между ДНК мужчины и его фамилией, сообщает агентство Reuters.
Согласно полученным данным, мужчины с одинаковой фамилией с большой долей вероятности имеют схожую структуру ДНК. При этом, вероятность значительно повышается, если речь идет об обладателях редких фамилий.
В исследование приняли участие 2500 мужчин, и оказалось, что с вероятностью в 24 процента у двух мужчин с одинаковой фамилией, не являющихся родственниками, имеется общий предок. А для мужчин с редкой фамилией такая вероятность составляет почти 50 процентов.
Май 29, 2007
ЛИЦА В СЕРЕБРЕ, часть I
ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
© Анатолий Берлин 2007
Моей любимой,
верному другу и спутнице жизни,
посвящаю эту книгу--------------------------------------------------------------
О ПОЭЗИИ АНАТОЛИЯ БЕРЛИНА
…Я – Душа.
Я – корпускула света…
(Анатолий Берлин)
Говорят, хорошие стихи ведут себя как люди: приходят в твою жизнь, удивляют, поражают или очаровывают, обижают или молчат, своевольно навязывают своё мнение или – просто по душам беседуют с тобой. Одни – уходят, оставляя неясные воспоминания о вскользь брошенных словах, но иные – остаются с тобой рядом, к ним хочется обращаться за поддержкой, за советом, перечитывать. Поэзия Анатолия Берлина именно такова. Она лишена вычурности, внешних притязаний на эффектную оригинальность, но естественность говорения, афористичность высказывания и свет, идущий изнутри этих стихов, заставляет возвращаться к строфам его стихотворений, заново переосмысливая сказанное.
Поэзия А. Берлина обращается к читателю осторожно, бережно, говоря «о мире и о себе» словами, понятными каждому. Его стихи - разговор по душам о ежедневной суете и крошечных радостях, о минутах счастья и горьких раздумьях, об успехах и поражениях, о внезапных прозрениях и мучительных колебаниях, о встречах, о разлуках…
«Не доверяя жёсткой правде,
Мы ускоряем жизни ход.
Нас, как шары в большом бильярде,
Нещадно друг о друга бьёт…»
Его стихи – об истинных ценностях, которые с годами становятся всё дороже, всё чище, всё весомее… О том, что самое драгоценное – это душа, и именно она в конечном счёте отвечает на вопрос о смысле жизни…
«Неясен миг рождения души.
Она прикована к истерзанному телу,
Являясь до поры водоразделом
Простых миров: Дыши и Не дыши…»
И о том, что у каждого – свой Ангел-Хранитель, и свой Млечный Путь, и свой Звёздный час…
«Поверил в единого Бога,
Не вторя ни торе, ни ведам.
К закату спустившийся с неба,
Крылом меня ангел потрогал...»
В отношении А. Берлина к языку есть нечто державинское – поклонение русскому глаголу как чуду, подаренному свыше. Чуду, которое мы, находясь с ним рядом, иногда перестаём ценить...
«От летаргического сна освободившись,
Израненной, насилие простившей,
Изящная словесность не умрёт,
Откроет жаждой изнурённый рот –
И оживут сонеты и романсы…»
Может быть потому, что поэт волею судеб оказался на другом континенте, так далеко от мест, где язык его детства звучит на каждом шагу, русское слово стало для Анатолия Берлина отдельным, исключительным понятием, а ямбы, хореи, ритмы, художественные смыслы – иногда перестают быть только терминами, превращаясь в самостоятельные образы художественного текста. Русская речь и всё, что связано с ней, становится для поэта воплощением Времени, тонкой, но прочной ниточкой, связывающей его личное существование как с мистическим, переживаемым на генном уровне, прошлым, так и с будущим, в призрак которого он вглядывается всё пристальней.
«…Или просто в подсознанье не стереть,
как клюют поутру бойко караси...
По спине моей гуляет, словно плеть,
память белая студёных русских зим…» – говорит он, ностальгически вглядываясь в прошлое.
«Спортсмен бежит быстрее, чем когда-то,
и музыканту в прошлом равных нет,
и кажется мне очень языкатым
родившийся после меня поэт.
Стремительно взлетая по спирали,
потомки слышат микроголоса:
Вас, внуков, ждут немыслимые дали,
но космос начинался с колеса…» – с мудрой улыбкой наблюдает он за теми, кого видит в завтрашней поэзии, столь отличной от поэзии его поколения.
Слово для поэта – единственное и непобедимое оружие. Иного он, принципиальный противник насилия, не признаёт…
«Строчит в мою защиту без раздумья
Во вражье сердце, чтоб наверняка,
Шальная мысль
свинцом благоразумья
И беспощадной логикой стиха…»
Внимание к деталям и в то же время - незамутнённая мелочами ясность взгляда на окружающий мир, наблюдательность, которая сообщает поэтическим высказываниям «эффект присутствия» - всё это делает его образы живыми и яркими: будь то сцена из прошлого века, старинный приятель или любимая женщина, уличный музыкант в разноголосице южного города, жестокие петушиные бои, юная прелестная эфиопка, мелькнувшая в толпе, старик, идущий по дороге…
Характеристики, данные поэтом своей современности, всегда точны, хотя и не всегда лицеприятны:
«…Не удивляет усреднённый разум, привычно раздражает острый ум…»
«…Нам зло столетий Богом не простится ни на земле, ни далее – окрест...»
Неравнодушие, способность ощутить чужую боль, принять на свои плечи и тяжесть обезумевшего мира, и горечь чужой беды – признак талантливости души, и Анатолий Берлин обладает этим редкостным талантом в полной мере. Его размышления о тотальной дегенерации мира, лишённого творческого начала, мира, в котором, по его словам, «…чтобы жить по-людски, нужны нечеловеческие усилия...», наполнены тревогой и ощущением личной причастности и ответственности автора за то, что происходит на планете.
«Мир перевёрнут – В этом нет сомнений.
Сей аксиоме очень много лет,
А у живущих
Даже сожалений
На этот счёт
И не было,
И нет.
Во мне
Синдром разбуженной собаки:
Я чувствую,
Что дно над головой,
И то, что мир –
Лишь отдых после драки,
А правда –
Это лжи большой разбой…»
(«Перевёрнутый мир»)
«…Весь этот мир – как на ладони. …жаль, что не видно ни черта» – со сдержанной горечью констатирует поэт, осознавая беззащитность индивидуальной человеческой жизни и неумолимость предначертанной каждому судьбы:
«…И в мареве‚ подвластные вращенью‚
Несёмся мы по Млечному Пути‚
Не требуя последнего прощенья‚
Не ведая того, что впереди…»
(«Вращение»)
Космос – образ Вечности, антитеза мимолётной песчинке, которой является человеческая жизнь, присутствует в поэзии А. Берлина постоянно, иногда – крупным планом, иногда – за кадром человеческой жизни. Этот Космос – разумен, но отчуждён, безлик, непонятен, но осязаем. Поэт пытается прикоснуться словом к запредельному, объяснить то, что по сути является непостижимым. Восхищение и трепет перед необъятным, непроницаемым Началом соседствует в стихах с тонкой грустью… Параллельные миры не пересекаются, они лишь глядятся друг в друга, лишь незримо соприкасаются между собой невидимыми гранями. Мир человеческий предоставлен самому себе, и только сам человек ответственен за гармонию или дисгармонию в своих – до времени отчуждённых от Неба – пределах:
«…Словно дожди, в этот мир, зачарованный
Шелестом ветра и пением птиц,
Кружевом неба и снега покровами,
Льются из космоса сонмы частиц.
Им не постигнуть согласия странного
Медленно машущих крыльями стай,
Ветхой скамьи естества деревянного,
Трости, забытой на ней невзначай…»
(«Параллельные миры»)
В попытке разгадать загадки несовершенства бытия, Анатолий Берлин обращается к историческим сюжетам, к библейским притчам. Ретроспективные реконструкции, которые пытается воссоздать поэт, полагаясь на свою интуицию, не выглядят старомодно, ибо всегда соотнесены с современностью. Его герои – масштабны, вопросы, поднимаемые ими – актуальны. Они оживают от прикосновения поэтического слова и становятся драматическими сценами на незримых подмостках беспокойной человеческой мысли. Таков его Пилат («Начало»)
Мир, увиденный глазами Поэта – многолик, расколот на части, конфликтен, невыносим – и тем не менее прекрасен. Он трагичен и комичен одновременно, в нём нет правых и виноватых. Но по-детски упрямая, безусловная и звонкая вера в то, что этот мир (другого не дано!) может спасти только чувство красоты и человеческая доброта, приоткрывает читателю образ рая, лирическую сердцевину поэзии А. Берлина:
«Ангел мой, давай без перебранки
Каждого подсадим в наши санки…
…
Полетим в страну, где нет порока,
Нет ни Запада, ни Юга, ни Востока,
Где смеются взрослые и дети,
Где у каждого на ласковой планете
Бьётся у нагрудного кармана
Ангельское сердце без изъяна…»
Когда-то Андрей Синявский попытался определить, в чём секрет гениального обаяния стихотворений Пушкина… И стало очевидным: дело не только и не столько в технике, в мастерстве владения поэтическими формами. Секрет в творческом мировоззрении, которое заключается в благословении всего живущего – в пожелании солдату побеждать, женщине рожать детей, царю – царствовать… Скорее всего, этот секрет поэтического мастерства ещё не утратил своей свежести, хотя встречается всё реже. В стихах А. Берлина – искреннее, тёплое пожелание счастья всем, кто живёт, любит, дышит…
«Густою вьюгой счастье запорошило,
А шарик, хоть и медленно, но крутится...
Я пожелаю вам всего хорошего,
И будем вместе ждать, покуда сбудется…»
Светлана Осеева
На родину Есенина и Блока,
В Россию Пастернака, Гумилёва
Вернётся позабытая эпоха
Серебряного пушкинского слова.
О ПОЭЗИИ И ПОЭТАХ
Поэт
И вот опять помятый вечер
Свою протягивает длань,
Погасли свечи, стихли речи,
Уснула на окне герань.
И, словно в ступоре глубоком,
Перо уже не льнёт к листу…
Мне в кабинете одиноко,
Как часовому на посту.
Пойду, просплюсь от наваждений
И утром, полный новых сил,
Проснусь творцом стихотворений,
Что сон мне ночью подарил.
Восхождение
Когда бегут мурашки по рукам
От зарифмованного благородства,
Когда в глазах порозовевших дам
Для умиленья слёз не остаётся,
Я знаю, что удался мой сонет –
Эмоций буйных необычный ракурс,
И мой, доселе выцветший портрет
Тотчас обрёл неповторимый статус,
И чувствами наполненная мысль,
Взметнувшись гордостью фонтана из неволи,
Уже несёт меня в святую высь -
Навстречу новой непонятной доле,
Навстречу ненаписанным стихам -
Привычной смеси радости и боли ...
Пускай бегут мурашки по рукам
От зарифмованной поэтами любови.
Молодость поэзии
Мой верный глаз, изящный слог,
И чувство ритмики и рифмы
Свернулись в жизненный итог,
Который стал острее бритвы.
Могу природу описать,
Пофилософствовать, играя,
Слова лениво подбирая,
Картины жизни рисовать,
О чувствах с Музой говорить,
Перебивая рифмой мысли ...
Могу Поэзию творить.
Я без поэзии немыслим.
Меня пьянят твои дары,
Девчонка – юное созданье.
На небесах предрешены
Нам и разлука, и свиданье.
Мне снятся сны
Пишу в стихах не сны, а жизнь.
Вячеслав Дымов
Мои стихи...
Их Некто вдруг прочёл
И сделал свой неторопливый вывод,
Что Бродскому я вырос по плечо,
Хотя мы барды одного призыва.
Двадцатый век меня не целовал –
Я продирался тропами витыми
Сквозь дебри тропов,* ямбов снежный вал,
Валежник слов, колючки с запятыми.
В себе таланта выдумать нельзя –
В нём золотая россыпь, грань алмаза,
Недюжинный потенциал ферзя,
Источник сплина, счастья и экстаза.
Но выпал час...
Пленив улыбкой поздней,
Принц щедрый и блестящий - Жан Кокто**
По веткам снов стихов развесил грозди,
А я сорвал их поутру.
Легко...
* Тропы – явление художественной образности,
переносные значения слов или оборотов речи
** Знаменитый французский поэт первой половины прошлого века,
удостоенный своеобразного и редкого титула "принц поэтов"
Возвращение
Я – философ, усталый бродяга
И поэт.
Пожелтевшая помнит бумага
Мой сонет.
Исписавшийся, веком побитый,
До рубля
Прокутил я поэзию быта –
Болен я.
Оставляю реалии мира.
Мне легко.
Растворяюсь, сливаясь с эфиром.
Я – Никто!
Я – Душа.
Я – корпускула света.
На краю
Всех сокрытых доселе секретов
Познаю
Энергетику эволюции,
Связь стихий...
...вновь родится поэт.
И польются
Стихи.
Оставить свет
Уходя оставить свет –
Это больше, чем остаться
Пётр Вегин
Я надломился от его строки...
До боли, до изнеможенья
Я жажду этой мысли продолженья
И трепета руки.
Не каждому дано – впечатать след.
Поэтов много – мало драматургов,
Способных дорасти до демиургов
За миг бегущих лет.
Мне горя не избыть – ушёл поэт,
Оставивший навеки строки эти...
Пусть грешником прожил на этом свете,
Но он оставил свет.
На стыке боли...
Для искусства нужны люди достаточно несчастные
Стендаль
Достаточно ли‚ право‚ я несчастен‚
Чтобы писать хорошие стихи?
К поэзии серебряной причастен‚
Рифмую стародавние грехи
И песню тку из образов неясных…
Надгробьями
из книжек записных
Топорщатся названья разномастных
Стихов моих…
Достало ль грусти в них?
На стыке боли‚ счастья‚ нервной дрожи‚
В сиянии тернового венца
Поэзия весёлой быть не может‚
Омытая страданием творца.
Графоманство
Когда под пальцами раскованно и чисто
звучит рапсодия взволнованного Листа,
Когда любитель пылкого романса
рыдает в голос, выходя из транса,
То, вспоминая о святом искусстве
поэзии великих бардов русских,
Я перед ним склоняюсь и, краснея,
не отличаю ямба от хорея.
Не все стихи поэзией зовутся,
а мысли, чувствами наполненные, рвутся...
Но надо Божьей милости случиться –
на крупе у Пегаса прокатиться.
Надежда поэта
Пусть хромосомы давнего влеченья
Диктуют мне свои стихотворенья,
И пусть в России после катаклизмов
Найдут, прочтут и возвратят их к жизни.
От летаргического сна освободившись,
Израненной, насилие простившей,
Изящная словесность не умрёт –
Откроет жаждой изнурённый рот,
И оживут сонеты и романсы,
Напишутся пленительные стансы,
Вновь благородством пламенных красот
В них поэтическая мудрость оживёт.
Читающее племя возродится,
Вновь элитарным чувством озарится,
Глаза смягчатся робкою слезою,
И лица просветлеют над строкою.
Прощальная Песня
Как много, представьте себе, доброты...
Б. Окуджава
Последний троллейбус по улице мчит...
Щемящая нежность уснула в ночи.
Ты боль мою песней прощальной залей,
Троллейбус последний, последний троллей...
Арбат, мой Арбат земляка потерял.
Здесь Моцарт на старенькой скрипке играл,
Здесь Прошлое стало ясней и ясней...
Троллейбус последний, последний троллей...
Всю ночь до рассвета кричат петухи
О том, что сиротами стали стихи,
Земля еще вертится – в сговоре с ней
Троллейбус последний, последний троллей...
Надежды оркестрик и Ленька Король...
У лирика в сердце булатная боль.
...оборванной жизни апрельский ручей...
Троллейбус последний, последний троллей...
Грохочет сапог... И жене все простит...
И девочка плачет, и шарик летит...
И молодость наша – театр теней...
Троллейбус последний, последний троллей...
Идёт Концерт
...Ушли рутиною наполненные будни...
Анатолий Берлин
Нет Окуджавы... Лирики всплакнут -
Ушёл поэт - волнующий и чистый.
Губами к его нежности прильнув,
Добрели мы под звуки гитариста.
Свеча угасла, но идёт концерт,
Гитары переборы чуть зависли,
И слышится сменившийся акцент
В водовороте слов, в потоке мысли.
Сменяя микрофоны на устах,
Три интеллекта, три печальных барда
Поэзию творят, слегка устав,
На сцене крохотной, как поле биллиарда.
На перепутье наболевших слов
Поэта образ в свитерочке старом
И тени образов, вплетённых в ткань стихов,
Готовящихся к выходу с гитарой.
Не просто жанр - Эпоха за спиной,
И в каждой песне слышится тактично
Булатовский напев очередной,
А остальное - очень даже лично...
Идёт Концерт - эмоций полон зал,
И разом, словно тени пополудни,
Из святости, о коей Он писал,
Ушли рутиною наполненные будни...
Идёт Концерт...
Моё оружие
Иному страхом выкрутит запястья
И крупный пот обсыплет светлый лоб…
Во мне не просыпается, по счастью,
Беспомощность и трусости озноб.
Строчит в мою защиту без раздумья
Во вражье сердце, чтоб наверняка,
Шальная мысль
свинцом благоразумья
И беспощадной логикой стиха.
Звуки на острие
Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо...
В. Маяковский
Футуристы к штыку приравняли перо...
Я с опаской гляжу на стальное стило* –
Звуки Жизни нанизаны на остриё,
Партитуру судьбы написало копьё.
Нереальность метафор, убиения факт,
Из прокола в душе хлещет бешеный такт,
Словно дым над побоищем стелется страх,
И словами залечат уцелевших в боях.
* Стило – орудие письма, перо
Адажио
Адажио бескрылых мотыльков...
Александр Коротко
«Коньки откинув», всё ещё скользим...
Нам Вечность есть закон для подражанья.
И сколько пережить удастся зим –
Не так уж важно для голосованья.
Адажио бескрылых мотыльков,
Симфония беззвучного финала,
Безвестный гений спрятался в альков,
Не зная, что вошёл уже в анналы.
Амброзией питающийся дух
В антимирах светящихся сознаний...
А я пишу от полночи до двух,
Так каждый вечер. Без напоминаний.
Творческий вечер
Поэт на сцене скромного театра...
Волнует зал рифмованный бальзам.
Мерцают свечи, тени по углам
От канделябров лёгких из шпиатра...*
Под музыку духовную рояля
Рахманинов вздыхает у свечи,
Ведёт свою поэзию в ночи
Несмелый автор с лексикою Даля.
А в зале тесном – взглядов тишина.
Лишь барабанит дождь по крыше хрупкой,
Застыл мужчина с незажжённой трубкой,
С ним женщина – пронзительно бледна.
И льётся рифм размеренный поток,
И образы витают в белых платьях,
И слушатель у лирики в объятьях
Подводит дням седеющим итог.
Прикрытые волнением глаза,
Эмоции на лицах обновлённых,
Касание желаний возвращённых,
Хрустальная забытая слеза...
* Шпиаутеръ – легкий сплав цветных металлов
Жажда Таланта
Подари, природа, мне пароль,
чтоб я мог создать простое чудо,
испытать целительную боль
и откушать царственного блюда.
Я рифмую всё, что впереди,
маясь в экстатическом ударе:
чувств полёт на ветреном пути,
лес в осеннем лиственном загаре.
Как старатель, золотую нить
я ищу, но чуда жду впустую…
Чтобы душу не испепелить,
я своё сознание врачую.
Мой ритм
Дела, как тараканы в темноте,
Повыползали, требуя общенья.
Я весь в трудах.
И в вечной суете
Слагаются мои стихотворенья.
Куда стремлюсь прибыть чуть раньше всех,
И где кончаются той канители бредни?
Какой валютой платят за успех,
Кто рассмеётся надо мной последним?
Отбросив суеты ненужный груз,
Адреналина трепетную влагу
Сменил,
взяв запоздалый курс‚
На вдохновенье, ручку и бумагу.
Мутация общения
Послание от пылкого корнета
Запрятано лукаво за корсетом…
Наивных лет ушедшая примета‚
Но при этом
И страсть большая, и интриги света,
И муза оскорблённого поэта
На кончике пера страдали где-то…
Эпистолярный жанр канул в Лету,
Чернила пересохли, перьев нет уж,
А в паутине жадной Интернета
Есть информация от гриппа до ракеты.
Не сочиняют писем дамам сердца –
Есть телефоны, факсы, байты, герцы…
Кому писать, кому читать сонеты?
Нищает дух – до фабулы раздетый.
Ответный удар
Удар покуда не получен
То прямо в душу, то под дых,
Покуда ты благополучен,
Всё, что напишешь - пресный жмых.
Леонид Сорока
Рассосались гематомы прошлых лет,
Скучным, словно жмых, стал мой сонет...
Мне бы снова под гитару горло драть
И перчаткой, как свинчаткой, получать.
Скулы на бок, жалость девок заводских –
Вот тогда-то и напишется мой стих,
Пусть я бездарь, рифмоплёт и дилетант...
Дали в морду – значит, выдали талант.
Полно, критик, я ведь многое знавал
Перед тем, как мне войти в парадный зал.
Философия, груз пролетевших лет,
Труд и божий дар – вот весь поэт.
О семейном Олимпе
О, покорители семейного Олимпа!
Какие кручи преодолены?!
Какие пройдены глухие лабиринты,
Увиты терниями праведные лбы...
Завидую. Не для поэта радость
Гармонии двух любящих сердец.
Не для него святая эта малость,
Не для него – божественный венец.
Ведомый пароксизмом вожделений,
Поэт, увы, не признаёт границ.
Его снедает образ сновидений,
Ему недостаёт прекрасных лиц.
И нет порока в этой муке вечной.
Другой Олимп он видит из окна.
И образами жизни быстротечной
Поэзия его озарена.
Пауза в душе
Прочёл его стихи – и пауза в душе...
Спазмирует гортань, озноб по коже...
Метафоры, скользя на вираже
У самой кромке истины уже,
На новые созвездия похожи.
Рассудок за строкой боится опоздать...
Кто лезвие пера вручил поэту,
Чтоб слов привычных боевую рать
В каре построив, смог он передать
Своеобразный поворот сюжета?
Ладонью утерев зависшую слезу,
Я проглотил комок солёный в горле...
И катарсиса* нежную росу
К обряду омовения несу
Сквозь муки.
...ею напоён и вскормлен.
* катарсис – сопереживание читателя,
завершающееся духовным очищением
Есть ещё на свете Магадан?
Нет острых ощущений
Владимир Высоцкий
Согласно мне доставшейся генетике,
Не пью хмельного, даже не курю,
Скажу ещё: в ладу с семейной этикой,
Не нюхаю и вены не колю.
Любим супругой и друзьями славными,
Уют в квартире, на душе покой,
Меня ласкает солнечными ваннами
Калифорнийский берег мой родной.
Откуда взять поэту вдохновение?
Как поразить читателя строкой?
Дуэли жажду чудного мгновения
И новой бездны страсти роковой.
Хочу уехать в дебри магаданские,
Пить чистый спирт, а не аперитив...
И северная Муза хулиганская
Допишет мне за Пушкина «Юдифь».
Осенний сюжет
Дадим фонтану отдохнуть
и, Музу отпугнув бездельем,
Продолжим торопливый путь
без божества, без вдохновенья.
Но грусть привычного пера
с поэта уж сторицей спросит,
И ветром принесёт слова
волнующая сердце осень.
Не ревнуй
Но исполинские невидимые крылья
В толпе ему ходить мешают по земле
Шарль Бодлер
Не ревнуй –
С поэтом ты живёшь.
Барды, суть, не полностью нормальны:
Чувственны‚ крикливы‚ сексуальны‚
Дерзки до того‚ что дрожь…
Не ревнуй – с поэтом ты живёшь.
Не ищи нормальности во мне‚
Нет‚ я не такой‚ какой приснился.
Думаешь‚ что я оговорился‚
Сочиняя вирши при луне?…
Не ищи нормальности во мне.
Признание
Дыхание перехватило,
когда послала мне Фортуна
неописуемое диво
в обличье незнакомки юной.
От зова плоти не уснуть мне,
мир так жесток, а я не молод,
и вот стою на перепутье
стихий. И ощущаю голод.
Последний раз проникнуть в тайну
эротики влекущей стати...
Эмоций, что сберёг случайно,
ещё на стих, надеюсь, хватит.
Взволнованной души стенанья
и Музы зов из поднебесья:
Где ты, поэт? Твоё призванье...
И я устало брошу: Здесь я...
Среди бардов великой России ...
Но парус! Порвали парус!
Каюсь, каюсь, каюсь...
В. Высоцкий
Среди бардов великой России,
Где талант‚ как колосья, косили,
Жил актёр – он же русский поэт,
Прохрипевший свой сольный концерт.
Его правда, словами взорвавшись,
О живых, о безвременно павших,
Застревала в сердцах и умах,
Во дворах, на подмостках, в горах.
Своим песням он душу доверил,
Он метался подстреленным зверем,
Гнал по краю упрямых коней
До конца своих жертвенных дней.
Гневный, дерзкой музою движим,
Он парил над Москвой, над Парижем,
Над строкою, пропитанной болью,
До конца не доигранной ролью.
В гости к Богу, мятежный, он рвался,
И любил, и страдал, и смеялся,
Высотой и опасностью болен,
Пил и пел, зарифмованный горем.
Захлестнувшие яростью ритмы
Полоснули, как лезвием бритвы,
Зацепились струною за парус,
Прохрипели прощальное “каюсь”...
Среди бардов великой России ...
Памяти Владимира Высоцкого
Он не мечтал дожить, доплыть до мели –
Спаситель душ и рваных парусов -
Людскую боль своею мерой мерил,
Любил с войны вернувшихся отцов.
Его гитара пела и хрипела,
Натянутыми струнами резвясь,
И с философией его заматерелой
Поэзия надрывная слилась.
И что не возвращаются из боя,
Пел, напоённый личною бедой,
И мысль его, не знавшая покоя,
Святым витает Духом над Землёй.
Проснувшись
Я сплю не зря:
сны в вихре перепляса,
Толкают в бок
и в голове роятся.
Глаза открою
и, прервав видение,
Вскочу
и напишу стихотворение.
Я сплю не зря,
я не теряю время –
Моя заря
даёт названье теме.
Сдача позиций
С неких пор тома Ремарка
не годятся для подарка.
Призабыли Мопассана -
где любители романа?!
Проще выпить кальвадоса
и уйти от всех вопросов ...
Скучно массовой культуре
в мировой литературе.
Талант
Волшебная струна Таланта
Звучит лирическим бельканто,
Рыдает скрипка Страдивари,
Мольберт в неистовом угаре.
Колдуют руки, бронза тает
И форму мысль приобретает,
Поэзия уносит в дали,
Где раньше люди не бывали.
Оставленный Музой
Мы бегали беспечны и ловки‚
Дружили‚ ссорились‚ резвились вместе ...
Как остроумны, тонки и легки,
Как музыкальны были наши песни!
Оставила на произвол судьбы,
Запряталась за шкафом, под кроватью,
А, может, просто вышла из избы,
Чтоб на ветру холодном постоять ей?
Боль в сердце среди сумрачных углов,
Озноб от неприкаянных глаголов,
Чуть тлеющая горка горьких слов,
Остатки трепета, оскомина крамолы.
Размышляя
Талант наука познаёт,
Ища начало чуда:
Тому причиной генный код,
Или судьбы причуда,
Или мистический дурман
Реинкарнаций прошлых,
А, может, это всё обман,
По мнению дотошных?
И кто судьёю может быть –
Завистливые рожи ...
Моя судьба – поэтом слыть,
Посредственным, но всё же ...
Рассудок художника
Устал... Смертельная усталость
тайком реванш взяла,
Нежданной тяжестью подкралась,
раздела догола.
Меня довёл до истощенья
ненужный интеллект,
Глаза прикрою с наслажденьем
на склоне буйных лет.
Услады этой нет превыше –
лежи и не дыши,
Но скачут бесы, как по крыше,
на празднике души.
И белокурые красотки
в азарте молодом
Без устали в юбчонках лёгких
танцуют животом.
И тянутся немые руки
из ауры огня,
Являются чудные звуки
на перепутье дня.
И город синего величья
глядит в меня с моста,
И, яркие до неприличья,
куражатся уста.
Как всё живое в наше время
подвластно естеству,
Усталый мозг мечтой беремен
и бредит на посту.
Реквием
Покидаю
ристалище,
Оставляю
товарища,
Недописанный
ряд поэм,
Зарифмованных
в реквием.
Оступился
в краю дилемм,
Очутился
почти ни с чем,
Нескладушкою
маючись,
В бесталанности
каючись.
Поражение
Шумно правит бал мирской
Сатана,
А поэту-лирику давит грудь.
И струит, загадочна и бледна,
Полоса, что названа «Млечный Путь».
Там кисельно пенятся берега,
Там ладьи плывут в молоке.
Моя жизнь прекрасному отдана,
Не отдам и часть ее Сатане.
Мне перо гусиное и чернил,
И бумаги лист, чтоб писать...
Я вам столько россыпей сочинил,
Звал потрогать их, посчитать.
Но напрасна боль моя – суета.
И звучит то реквием, то хорал.
Люди гибнут радостно за металл –
Значит...
я Ему проиграл.
Строфы века
К выходу антологии русской
и мировой поэзии 20 века
“Строфы Века” – натюрморт из роз‚
Молнией расстрелянных в грозу…
Уносясь с потоком чьих-то грёз‚
Снова я гранит стихов грызу.
Шелестят метафоры дождём‚
Наполняя таинства сосуд,
И сверкают брызги идиом
Там, где их читатели не ждут.
Но терплю сравненья‚ не ропщу‚
Усмиряю пересохший рот‚
Колдовские истины ищу‚
Раскрывая незнакомый код.
Крадучись сквозь мысли‚ словно тать‚
Я блуждаю в лабиринте снов…
И в свою заветную тетрадь
Заношу ещё десяток слов.
Творчество
Роза алая застыла на ладони‚
Зацепив шипом за боль руки;
Понесли безудержные кони
Страсть поэта
к омуту реки‚
Где ни переправы‚ и ни брода‚
Где слова значенья не сулят…
Высекали ритмы из породы
Резвые копыта жеребят.
Тщетность мук и терпкость наслаждений
Он познал – рифмующий творец‚
Спрятав груз терзаний и сомнений
В свой заветный черновой ларец.
Но однажды‚ вдруг сорвав одежды
С лиры целомудренной своей‚
Обнажил он тайные надежды‚
Боль ночей и несусветность дней.
И‚ достигнув полного блаженства‚
Дописал строфы последний слог‚
По дороге к Музе Совершенства‚
На излёте прожитых тревог.
Стихотворчество
За каждою строкой
Расхристанные мысли
И пульса перебой
В такт познаванью жизни.
Щербатые слова
Царапают по сердцу:
Как ты была права,
Захлопнув детства дверцу.
Воспоминаний боль
Сквозь воспаленье суток,
Идёт последний бой,
В агонии рассудок.
Подкатит к горлу ком
Несбывшихся желаний.
Я возвращаюсь в дом,
Где память ждёт свиданий,
Где вдохновенья зов
Приходит по субботам...
Но стих уже готов –
Я славно поработал.
Черновики
Стол чист, архив не перегружен
Хранением исписанных листков...
Не оставляю я черновиков –
Моим потомкам этот хлам не нужен.
Компьютерные светятся экраны
Мерцающими строками стихов,
И нет привычных творческих следов –
Свидетелей терзаний и изъянов.
У горстки милых наболевших слов
Стоит поэт, творенья тайну спрятав...
Прочтите лучше то, что напечатал –
Не оставляю я черновиков.
ФИЛОСОФСКАЯ ЛИРИКА
Как всё перемешалось в человеке
Как всё перемешалось в человеке:
Добро и зло, любовь и равнодушье,
И широко раскрытые глаза,
И наглухо задраенные уши,
Свободы радость, нищеты удушье,
Ухмылка, ярость, тихая слеза,
Открытые для поцелуя губы,
И таинство произнесённой лжи,
Дыхание сквозь стиснутые зубы,
Глубины и поверхностность души,
Завистливость и мудрые сомненья,
Умение прожить за чей-то счёт,
Порыв убить на грани сожаленья,
Самоотверженность, изгнания почёт,
Алканье славы, утешенье злобой,
Лесть вязкая на службе у врага,
Стремление к слиянию с природой,
Насилие, коварство, доброта,
Глумление над теми, кто не мы,
Над всем, что недоступно без борьбы,
Желание успеха и утех,
Рыдание, молчание и смех.
Как всё перемешалось в человеке –
Навеки ...
Путь в философию
Мне для собственной воли не выдалось дня,
Надоело бывать, где не ценят меня.
Всем обязан, ни разу не взявши взаймы,
Я в долгу у друзей, у родных, у жены.
Вечно занят, как будто мне нечего есть,
Я мечтаю без спешки за книги засесть,
Отпустите грехи обязательств – оков -
Завалю вас томами хороших стихов.
Поворотов судьбы изучая следы,
Одолею озноб ожиданья беды,
Отрешусь от соблазна взглянуть на итог,
Сбросив истины боль на измученный лоб.
На излёте дороги – протяжной, прямой,
Возвращаясь из жизни далёкой домой,
Встречу мудрость, с которой судить о житье
Я смогу, балансируя на острие;
И философом стану незаметно для всех...
И Омара Хайяма мне приснится успех.
Диалектика
Спортсмен бежит быстрее, чем когда-то,
и музыканту - в прошлом равных нет,
и кажется мне очень языкатым
родившийся после меня поэт.
Стремительно взлется по спирали,
потомки слышат микроголоса:
вас, внуков, ждут немыслимые дали,
но космос начинался с колеса.
Картина
Маме посвящаю
Старый холст на теневой стене,
Нерожденному уже был близок мне.
Много лет бесхитростный пейзаж
Украшал наш немудрёный антураж.
Театр действий судьбами вершил,
Холст им декорацией служил,
А спектакль взволнованно звучал
И свидетеля в углу не замечал.
Тяжелела рама над гвоздем,
Будто намокала под дождем,
И тускнели переливы дней
Бурной биографии моей.
Снится мне, ушедшему, пейзаж –
Речка, чьи-то кони, дикий пляж,
Паутина тонких кракелюр,*
Лампы свет и желтый абажур.
* Кракелюры — трещины, появляющиеся со временем
на картинах, написанных маслом
Весь этот мир - как на ладони
Паранормален мир суровый,
И мы, на мистику ворча,
Реинкарнаций жаждем новых,
Гадаем тайно по ночам,
Осмысливаем, что неясно,
Не веря, но надеясь: вдруг!?
Теряем время понапрасну –
Гаданья лгут, смущая дух.
Что там сокрыто за вратами?
Как намагниченные мы...
Планеты гонятся за нами
В тиши космической волны,
И нет спасенья от погони,
Под лунным светом – суета…
Весь этот мир - как на ладони.
…жаль, что не видно ни черта.
Эзотерическое
Кто на закате отпущенных лет
Мне пролонгирует старый билет?
Кто напитает меня эликсиром,
Чтобы, мудрее расходуя силы,
В магию тела, как кокон, укутан,
Снова пройти мне знакомым маршрутом?
Чью-то энергию чувствую рядом,
Свежесть живительного водопада,
Пульс, наполняющий жизни струю, –
То, что продлит собой песню мою.
Дискобол
Мне дискоболом стать необходимо,
Чтобы метнуть небесное светило,
Крадущее у солнца свет ночной,
В галактику иную...
Что со мной?!
Я с детства ненавижу этот диск –
Бездушный, бледный...
В нём презренье, риск
Для нас, живущих под холодным взглядом...
Ползёт, как тень, и постоянно рядом.
Своими фазами сдвигает нас с ума,
Нет ясности – одни полутона,
И царствует недобрая ведунья,
Несчастья посылая в полнолунье.
Не для любви Бог создал это диво –
Достаньте мне Луну...
И я, счастливый,
Дотронувшись губами до распятья,
Избавлю вас от лунного проклятья...
Вращение
Жизнь – словно шар‚
что вниз неосторожно
Бежит стремглав‚ успехами пыля‚
События неся по бездорожью
К последней‚ нижней точке бытия.
Шар катится‚ неизлечимо ранен
Рассчитанной инерцией беды,
И розы алые цепляются шипами
За гладь стекла‚ податливость воды.
Шар катится‚ и таинство участья
Тревожит неизбежно каждый дом‚
Перемешав в избытке сладострастья
Осколки лет и судеб бурелом.
И в мареве‚ подвластные вращенью‚
Несёмся мы по Млечному Пути‚
Не требуя последнего прощенья‚
Не ведая того, что впереди.
Конспект беседы с Александром Мирзаяном
Тема первая: эмбрион за 270 дней проходит все стадии эволюции, таким образом покрывая временное расстояние, равное тысячелетиям.
Новый, не присущий какой-либо этнической группе людей ген за сравнительно короткий исторический промежуток времени становится достоянием всей этой группы.
Человеческий эмбрион, начиная с ранних стадий развития, слышит звуки, исходящие снаружи, и, таким образом, ещё находясь в утробе матери, уже постигает окружающий его мир, причём, со скоростью, соответствующей скорости протекания собственного времени.
Тема вторая: Язык создаёт нацию. Поэт, ведомый рифмой, зачастую предвосхищает умозаключения философов.
Государство строят Самодержец и Певец.
Рождение Интеллекта
За чуткой перепонкой живота,
войдя через заветные врата,
уютно разместилось Семя.
Таясь до срока в сумерках пролога,
Оно, одобренное Богом,
несёт к развязке Собственное Время,
которое с завидным постоянством
по искривлённому объятием пространству
мчит за грядущим
по пятам веков,
приравненных ко дням
извне.
Знакомый почтальон
разносит ген по рекам поколений,
И эмбрион
в тисках мгновений
музыки и слова,
как пыльцу,
любовно собирает по крупицам
свой интеллект,
чтобы потом, к концу
немого заточенья, насладиться,
как вином, нектаром знаний…
И, умножаясь новыми друзьями,
опять разумным семенем пролиться
за чуткой перепонкой живота.
Рождение Державы
Глагол и нота – ночи напролёт
рождается грядущего основа;
Настанет день,
когда поэт споёт,
строкой ведомый.
Дерзновенно слово...
Ведут историю по рытвинам веков
размер и интонация стихов.
Язык
великой пьесы многоактной
определит понятием абстрактным
пророчество – плод неустанных дум;
Столетие спустя оно придёт на ум
философам как истины венец:
Держава – это Самодержец и Певец.
Две строки Саади
Прочёл я жизнь длиною в две строки
На дальнем берегу в прохладе вязов.
Движения полны, как две реки,
Сверкали строки россыпью алмазов,
Восточной вязью переплетены,
Метафорами влажными увиты ...
Русалок тени, нежны и бледны,
Меж скал ныряли, как метеориты.
Всего лишь две строки мне подарил
Ума насмешливого тлеющий огарок.
Седой орёл над вязами парил
И всматривался в игрища русалок.
Дорога
«Дорогам нельзя научить,
их можно только пройти».
Из философии Дзен
Пройди меня – дорога попросила, –
Усталый путник, ты поймёшь потом,
Какое счастье и какая сила
Пройти меня и возвратиться в дом,
И озарённым мудростью скитанья,
Ради чего под солнцем стоит жить,
Любить меня до полного слиянья,
Постигнув то, чему не научить.
На каждое горе…
На каждое горе есть большее горе...
Но надо держаться за нить,
Наплакавшись вволю, принять свою долю
И губы в улыбку сложить.
С судьбою не споря – на то Божья воля
Рассветом плеснуть на закат –
Испей своё море, пройди своё поле...
Поля есть длиннее стократ.
Мозг Homo
По Рону Хаббарду
Я нити мыслей в косу заплету –
Тугую фантастическую плеть.
В руках она, готовая взлететь,
Вальсирует в тантрическом* бреду.
Обрушит неизбежно свой удар
Направленной инерции бросок
И, превратившись в чей-нибудь кошмар,
Оставит след или уйдёт в песок.
Хитросплетенье прожитых инграмм**
Упрятано за ширмой парадигм...***
Возможно ли освободить сей храм,
Избавив мозг невольника от стигм,****
И, переправившись в реальность через гать,*****
Счастливым стать?
* Тантризм – Направление в буддизме и индуизме, проповедующее
совершенствование человека на основе приобщения к тайному знанию
** Инграмма – образ-картинка, оставленная в подсознании какой-либо травмой.
*** Парадигма – пример, образец, исходная модель
**** Стигмы – Кровавые язвы, струпья
***** Гать – настил для прохода через болото
Для тех, кто умеет...
Для тех, кто умеет летать,
В вольере кромешная скука.
Для тех, кто умеет страдать,
Романс – это пища для слуха.
Для тех, кто умеет грешить,
Обман – это ложь во спасенье.
Для тех, кто умеет дарить,
Все дни, словно даты рожденья.
Для тех, кто умеет ценить,
Друзья не бывают спесивы.
Для тех, кто умеет любить,
Все женщины очень красивы.
Вечер
Мерцают догорающие свечи,
Распространяя терпкий аромат.
Легла тревога тяжестью на плечи.
Глаза устало тлеют, не горят.
Прошли восторги - всё уже старо.
Не остановит взор случайная красотка.
И кровь, что раньше грела, как вино,
Течёт лениво, медленно и робко.
Неистребимый духа оптимизм,
Энтузиазм запретного свиданья…
Как было всё давно!
И правда тризн
Жестоко сократила расстоянье
Меж мною и конечною чертой
И девальвировала прошлые ошибки;
А мысли каждодневной чередой
С лица стирают волшебство улыбки.
Из тех счастливчиков, кому досталось жить,
Никто не избежит телесной муки,
А интеллект - так тот молчит от скуки,
И нет вопроса: быть или не быть ...
Жизненный опыт
Ребёнок падает со стула,
Чтоб чувство меры в нём проснулось,
Для осознания вины,
Что ему крылья не даны.
Ему же суждено влюбиться
И заново взглянуть на лица,
Потом напиться в первый раз,
Забыв родителей наказ.
Залезть в долги неосторожно
И дать взаймы, кому не должно,
Терять и находить друзей,
Чтобы на йоту стать мудрей.
И после прожитых фиаско
Определится зримо, ясно,
Что, как водица из колодца,
Великий опыт достаётся
Ведро к ведру...
Скрипи криница,
Дай вдоволь страждущим напиться.
Весенняя воля
В небе реактивный самолёт.
Глубину шальной весенней воли
Серебром пронзая, словно воин,
Молодой ликующий пилот
Пишет со стараньем имя «Оля».
Мне стальные крылья не даны,
Виражи, отвага – всё иное.
Но могу, зарифмовав былое,
Увлажнить свидетелей весны –
Милые глаза...
Одной строкою.
Весна
... из джунглей памяти моей,
желая мне добра,
явилась суть простых вещей,
потерянных вчера.
Анатолий Берлин
Весна подкралась чудом струй,
Волнением во сне,
Твой прошлогодний поцелуй
Напоминая мне.
Коснулась выбритой щеки
Пронзительным лучом,
Потом проникла в сундуки,
Открыв своим ключом.
Достала хлам ушедших дней
И выцветших картин,
Несуществующих людей,
Остатки бригантин.
Из джунглей памяти моей,
Из ссылки, из глуши
Вернула суть простых вещей –
Несметные гроши.
Друзья придут
...тянется очередь за неизбежным
А. Берлин
Жизнь полосатой лентой вьётся,
То загрустит, то улыбнётся.
Её плоды срываем вместе
В короткой красочной фиесте.
Полны надежд, любви, желанья
И счастья недопониманья,
Что годы капают, как капли,
И родники почти иссякли.
Когда однажды, в день ненастный
Вдруг жить покажется напрасным,
То вместе с горечью и болью
Придут друзья...
Не для застолья.
Он мог бы жить
Четвёртый час на операции
Лежит больной меж двух миров.
Проводит мозга трепанацию
Бригада лучших докторов.
Случайные по жизни люди
Ждут результатов у дверей.
Не молят Господа о чуде
Две пары губ родных детей.
Он мог бы жить...
Больничная палата
Смерть – это стрела, пущенная в тебя,
а жизнь – то мгновение, что она до тебя долетит.
Аль-Хусри
больничная палата...
стерильность и уход,
лекарства, иглы, вата,
заведомый исход –
…так тают незаметно,
леченью вопреки,
любимые посмертно
старушки, старики.
подводятся итоги,
доигрывают роль –
роняют некрологи
естественную боль.
а то, что неизбежно
случится умереть, -
фатальная прилежность
природы – круговерть.
и нет пути обратно
от старца до юнца...
больничная палата –
предвестница конца.
Капель
Зависнув на мгновенье, будто каясь,
Тугие капли падали, стуча.
С намокших кружев нехотя срываясь,
Они взрывались, ярко трепеща
Осколками проснувшейся капели,
Сменившей ледяные чудеса.
А брызги лишь мгновение горели,
И, радугой искрясь,
слепили нам глаза.
Немногие из нас, сорвавшихся изящно
В небытие (или в иное бытие),
След оставляют радужный, как счастье,
Как спелая капель на хрустале...
Курс лечения
Бежать от мира‚ от суеты‚
Ненужных правил‚ убогих мнений‚
Духовной спячки и нищеты‚
Зависимости от убеждений
Глупцов, чьей армии не счесть‚
Чья похвала – большая честь…
Уйти от дел и треволнений‚
От разрушающей мигрени
Больного городского дня‚
Уйти от всех, себя кляня…
Пусть наркотический дурман
Злой воли‚ падкой на обман‚
На поощренье вечной лени
Кого-то ставит на колени‚
Но, чур, отныне не меня…
Согласьем красок‚ гаммой слова‚
Полётом звуков невесомых
И благородством юных муз
Я свой пройду леченья курс.
Людской порок
Религиям не пережить труда
боготворить Создателя и Разум.
Ничто не появилось вдруг и разом –
сотворены и воздух, и вода,
Земля, деревья, рыбы, звери, птицы,
планеты, астероиды, луна ...
Щедротами Вселенная полна –
неверующим впору помолиться.
Венцом творения явился Человек.
Адамом прародителя назвали
И Женщину ему в награду дали,
чтобы вкусить,
как сладок смертный грех.
Кто создал Бога, он чего частица?
Бог был всегда –
он изначален, Бог –
Всезнающий судья, защитник, рок,
законодатель всех земных традиций...
Но горе – иноверцем не родись –
Различны святости
у Библии с Кораном,
С безумием в долине Иордана,
где древний дух повздоривших завис,
Где миром никогда не разрешится
святого места мудрость и покой,
И Богу предначертано судьбой
своих детей дерущихся стыдиться.
Замаливает мрак людских пороков
религия – сплетение страстей,
И вновь невинных женщин и детей
дыхания лишают раньше срока -
За веру, землю...
Слёзы на ресницах
У протестантки –
протестует дух,
Католиков грозит сомкнуться круг,
закрыв ещё страдания страницу.
А в мусульманском мире свой успех:
Ислам развил крикливую активность,
Рождаемость растёт и агрессивность,
и чёрных просвещают, в чём их грех.
Не жгут сегодня ересь на кострах,
но вера доминирует веками
Над жизнью, фанатизмом и умами,
вселяя уважение и страх.
Противоречий яркие зарницы
огнями полыхают там и тут,
А проповедники к достойному зовут –
нам ближнего любить и зла стыдиться.
Внимает паства музыке внушенья.
Что остаётся, когда гаснет свет?
И действует ли праведный завет
с эпохи изначального творенья?
Иль Заповеди – только трафареты,
а “не убий” – лишь память о былом?
И кто доскажет исповедь о том,
что обесславлены Господни этикеты?
В газетах пишут только о войне,
насилии, преступности растущей.
Где та Любовь, Добро, что нам присущи,
и почему душе покоя нет?
Нам зло столетий Богом не простится
ни на земле, ни далее – окрест...
Пусть вразумит нас провиденья перст.
Наступит день мессии появиться.
Крысы
Ещё крепки стальные ванты,
И в рупор не хрипят команды‚
А уж вода клокочет, свищет‚
Бурлит сквозь раненое днище.
Пигмеи душ‚ гиганты бденья
Инстинктом самосохраненья
Ведомы‚ как вторым умом‚
Спешат остаться за бортом.
Не их вина‚ что судно тонет‚
Побег их чести не уронит:
Помочь немыслимо…
Хоть режь‚
Им не заткнуть собою брешь.
Мертвецким сном в угаре пьяном
Команда спит.
И капитану
Сигналы шлёт крысиный раж
Спасать себя и экипаж.
Бегут разумные созданья‚
Оставив судно на закланье‚
И как ни мерзостна их пища‚
Они не прогрызали днища.
Им нет резона гибнуть вместе…
Они одни доставят вести
Слезами убранной земле
О затонувшем корабле.
Луна, Апокалипсис
Гляжу на диска нежный горельеф –
Тревожит он моё воображенье:
Маг тёмных дел‚ пронзительных утех‚
Прохладного скользящего движенья.
То чёткий круг, то мутное пятно‚
То съеденная тенью половинка…
Светящееся бледное окно
На землю пало лунною тропинкой.
По бархату рассыпаны вокруг
Следы миров‚ рассеянных несчетно‚
Их притяженья непомерный труд
Звучит над миром бешеным крещендо.
Играя коду, вдруг сошёл с ума
Оркестр‚ измождённый до предела.
...и оборвалась бытия струна...
Но ровно дышит Мертвенное Тело.
Кто во что горазд
Единство вкусов и морали
всегда людей объединяли
то в общества, то просто в клубы,
а одиночки-однолюбы,
столпившись в группы и кружки,
лелеяли свои грешки.
Кто свято верил в быль и небыль,
себе подголубили небо
и, выпросив у Бога стронций,
отреставрировали солнце.
Плеснули краской непогоды
в лицо измученной природы
те, кто к груди её прорвался,
насиловал и издевался.
Любители гулять на воле
вдруг вспомнили про лес и поле,
и разожгли большой костёр,
кто до поджогов был остёр.
А позабавиться охотой
собрались дружно целой ротой,
а ну, ату его, а ну ...
как будто ловят сатану.
Военные – в войну играют,
самозабвенно разрушают
любые ценности, что были
построены ли, рождены ли.
И в Божьем доме помутненье –
у них свои идут сраженья,
горазда верующих рать
Армагеддоном нас пугать.
История побед, стенаний,
шизофренических деяний
вождей, насилия следы…
Земля устала от беды.
Коллекция оружия
Клинки на стене, как награды на кителе –
Холодные лезвия, твёрдая сталь,
Бесстрашия дух, гордый блеск победителей
Да память о битвах, случившихся встарь.
За правое дело, неправое дело
Стекала с них кровь на горячую твердь.
Вот кортик морской – никогда не робел он,
Нацелившись в грудь, как расчётливый зверь.
Изящная шпага – венец благородства,
Для рыцаря правды – всей жизни партнёр,
Спасённая честь, сладкий миг превосходства,
Удар! – и сражён негодяй и бретёр.
Как помнят поэты свои мадригалы,
Как память зеркал каждый образ хранит,
Так помнит металл опьяняющий алый
Застывших рубинов густой колорит.
Немало могли б рассказать раритеты,
Свидетели распрей, хранители тайн,
Но свято они сберегают секреты
Своих обладателей – Бог им воздай.
Оккультные силы не знают пощады,
Их тёмная сущность неведома нам.
Зачем мы храним эти призраки ада
И что искушаем: измену? обман?
Мне нынче не спится: коллекция в доме
Ночами летает…
Ужели судьба
Погибнуть от лезвия?… Я уже в коме?!
Тревога!
Проснитесь со мной, господа!
Кинжал
Клинки сомкнулись сталь о сталь
Анатолий Могилевский
Не защитивший правоту
и честь не отстоявший,
Кинжал остынет поутру,
азарт клинка унявши.
И смерть-старуха нагишом,
совсем не злая с виду,
Над в прах поверженным врагом
справляет панихиду.
Судьёй последним стал кинжал,
решив задачу просто:
Умелому поблажку дал,
и обоюдоостро
Стоит вопрос, что не всегда
победа достаётся
Тому, кто прав, тому, кто знал,
что кровь его прольётся.
Мой бедный Белый Ангел
Злой‚ как коршун‚ Черный Ангел –
Клюва сталь‚ крыла напор –
Белого жестоко ранил.
...может‚ месть‚ а может‚ спор.
И моей души спаситель‚
Тот‚ который день и ночь
Был мой страж‚ мой исцелитель‚
Боль не в силах превозмочь‚
Грустно у порога дома
Лег пластом.
И чуть дыша
В дали мира неземного
Устремился...
И Душа
Тихо сжалась до предела
Без его защиты впредь...
За спиной похолодело –
...то ли ветер‚ то ли смерть.
Медитация
Ты оседлал земную твердь...
В тебя вливает свет Всевышний,
И вся мирская круговерть
Становится ненужной, лишней.
Мозаику пространства вдруг
Пронизывает позолота,
В реальном мире тает звук
Симфонией единой ноты.
Сознание, чуть трепеща,
Мерцает в лабиринтах воли.
Чадит неясная свеча...
И не испытываешь боли.
Не будите спящую собаку
…perhaps it’s better not to see
and simply let the question be.
Andrey Kneller
Жизнь преподносит множество сюжетов.
Стреляя, можно ранить рикошетом
Родную душу - рок не отвратить...
И правда может медленно убить.
Мы, постигая мудрость выживанья,
Противимся привычному желанью
Вопрос поставить: «быть или не быть?»
И спящую собаку разбудить.
Вино в сосуде
Мудрец без знаний –
амфора без дна.
В ней мало пользы,
но и нет вреда.
Учёба мудрецу –
сосуду дно,
В науках бродит
истины вино.
Но знания
без мудрой головы
Заведомо опасны
и вредны.
Не сыщется
сосуда под рукой –
Вино прольётся
горною рекой.
Не говори…
О будущем друзьям не говори -
Они тебе с улыбкой не поверят.
Пророков нет ни в дружбе, ни в любви...
В конце концов, ведь это их потеря,
Когда ты, сдерживая натиск боли,
Не говоришь им о грядущей доле...
Лица
Притушите огни или свечи зажгите,
Когда в доме у вас юбилей проходной.
Нам не двадцать уже, нам не сорок, простите,
И на лицах отметины жизни большой.
Мы любили поэзию шумных застолий,
Яркость света и танцев неистовый бал.
Мы сорили годами случайных любовей,
Да и кто эти годы жалел да считал?
В круговерти работы и деторождений,
На дуэлях, где многие пали давно,
Поддавались банально процессам старений –
Дориана портрет нам иметь не дано.
Бесполезно, любуясь на выросших внуков,
Умолять календарь: мол, постой, не гони...
Просто мудрость познав косметических трюков,
Притушите парадного зала огни.
Женщины нашего возраста
Любимые женщины нашего возраста –
Морщинки у глаз, потускневшие волосы,
Зеркалу дарят вниманье с намереньем
Выйти из дома, как прежде, уверенно.
Любимые женщины, чувства познавшие,
Добрые, нежные, перестрадавшие,
Вслух размышляя над бывшими бедами,
Нашими втайне гордятся победами.
Любимые женщины... Очень красивые,
Ставшие мудрыми, значит – счастливыми:
Дети и внуки, и мы ещё в стремени,
И разговоры о прожитом времени.
Любимые женщины. Мы им обязаны
Честью, успехами, живостью разума,
Всплеском желаний и трепетом голоса...
Любимые женщины…
Нет у них возраста.
Желанье
Прошу я у Бога прощенья
За то, что зовут прегрешеньем.
И Он мне прощает пока
Нелепость простого греха,
Которому имя – Желанье...
Оно же и есть наказанье.
Умей прощать
Умение прощать...
Не всем талант подарен
Свой гнев смягчить, не отвечать на зло,
Не отворять обидам хрупких ставен
Своей души, которой повезло
Быть мудрой, щедрой, даже ироничной,
Шуметь событиями, как весенний лес,
И, улыбнувшись добро и привычно,
Проникнуть взором в глубину небес.
Умей прощать...
Мигрень
Пикантно темноту проткнув,
Луна прохладою дышала.
Фундаментальных два начала
Под звёздным крылись одеялом.
Неясной аурой блеснув,
Рождался разум, резв и чуток.
Но в мире в это время суток
Царила страсть, а не рассудок.
Контрасты начали войну,
Творцу пожаловав мигрень...
Луна бледнела, свежий день
Рождал уже иную тень.
Воспоминание о прошлом
Бутылок горлышки, как шпили
былых традиций.
О том, что люди перепили,
расскажут лица.
По улицам крадётся скорбь
в броне улитки.
Вдоль тротуаров жмётся скарб –
так, пережитки.
Приходят образы во сне,
звонит будильник.
У Достоевского в окне
горит светильник.
Неоднозначность
В колодец камнем брошенным зависнет
Начавшийся случайный разговор:
Неоднозначность – признак нашей жизни,
Природы мудрость и её же вздор,
Где ненависть, коварство и измена,
Любовь и дружба, правда на устах,
Перетасованы в порядке сокровенном ...
Мы замолкаем, попросту устав
Доказывать себе, друзьям и прочим,
Прощения просить, прощать другим,
Судить о святости в томлении порочном,
Хранить набор кощунственных причин,
Критериев, запретов, допущений...
И, удивляясь свежему лицу,
За выпивкой унылой в дни рождений
Преподносить подарки подлецу.
Нет худа…
Когда агония пройдёт,
На безграничном пепелище
Цветок лазоревый взойдёт
И сердце новый ритм отыщет.
Когда затянется дыра,
Штыком события пробита,
Поймёшь: «нет худа без добра»...
И в этой фразе – мудрость быта.
Никогда я не скитался по Руси
Никогда я не скитался по Руси,
В деревнях попутных коротая срок,
И в телеге жёсткой не исколесил
Я размытых непогодою дорог.
Не вдыхал я ароматов зрелых трав,
Не сидел, обняв дивчину, у плетня,
Никогда не ночевал в крутых стогах,
Не касался я ни сбруи, ни коня.
Не согрела мне та матушка постель,
Я уехал – и дороги нет иной...
Почему ж кричит надсадно коростель,
Остро пахнет наливною бузиной?
Оказалась неизбывною юдоль,
Что певец российской удали воспел, –
Потому в стихах залётных та же боль...
Неужели я, болезный, обрусел?
Или просто в подсознанье не стереть,
Как клюют поутру бойко караси...
По спине моей гуляет, словно плеть,
Память белая студёных русских зим.
Параллельные миры
Охровый сад на экране компьютера...
Мерная прелесть осенней поры.
Полузабытым радушием хутора
Пахнут старинных деревьев стволы.
Им, янтарём золотистым одаренным,
Не осознать электронных времён.
Свежими красками, утренним маревом
В грусть утомлённую сад погружён.
Неторопливо проходят видения,
Пятнами память приносит слова,
И смоляной аромат вдохновения
Увековечен движеньем пера...
Словно дожди, в этот мир, зачарованный
Шелестом ветра и пением птиц,
Кружевом неба и снега покровами,
Льются из космоса сонмы частиц.
Им не постигнуть согласия странного
Медленно машущих крыльями стай,
Ветхой скамьи естества деревянного,
Трости, забытой на ней невзначай.
Перевёрнутый Мир
Мир перевёрнут –
В этом нет сомнений.
Сей аксиоме очень много лет,
А у живущих
Даже сожалений
На этот счёт
И не было,
И нет.
Во мне
Синдром разбуженной собаки:
Я чувствую,
Что дно над головой,
И то, что мир –
Лишь отдых после драки,
А правда –
Это лжи большой разбой.
Но все играют
В заданные игры,
А я в тревоге
По ночам не сплю‚
И, как глухонемой,
Читаю титры
И вещих знаков таинство
Ловлю.
Мне кажется,
Что я нашёл опору,
Собрал друзей
Недюжинную рать,
Велел им сдвинуть
Мировую гору
И против стрелки часовой
Вращать.
Но тщетна и нелепа
Эскапада,
Опора – призрак,
Короток рычаг.
Гудя,
Несётся в космосе громада ...
Всё та же тяжесть
На моих плечах.
Предел
Нет для нас‚ живущих в мире знанья‚
Рубежей в Эпоху Важных Дел,
Есть один-единственный предел,
Созданный началом мирозданья.
Нам подарит случай жизнь лихую,
Чтоб её шутя употребить,
Истины несложные постичь,
Пообщаться с женщинами всуе,
Множество друзей приобрести
И, увы, стареть в нелепой гонке...
И никто не отойдёт в сторонку,
Не ответит: «Мне не по пути!»
Неизбежно тягостное бремя,
Подступает каверзный вопрос:
«Кто кого проводит на погост?!»
А последнего проводит Время.
Подлунные тайны
Хранит История секреты
Важнейших Судеб, Лиц, Имён,
И навсегда сокрыто где-то -
Убит ли был Наполеон?
И кто писал Шекспиру пьесы?
Как в лучший мир ушла Монро?
Чем братья Кеннеди, повесы,
Свой заслужили ранний гроб?
Над Элвисом зависла тайна,
Над Валленбергом, Брюсом Ли...
Правдоискатели отчаянно
В архивной роются пыли.
Не скажет правды нам Есенин,
И, зельем кровь припорошив,
Молчат пугающие тени,
Безумством гения сгубив,
Которым Моцарт был когда-то...
А яд, подсыпанный в стакан,
Сокроет смысл, причины, даты,
Прелюбодейство и обман...
Коварство управляет Миром,
Героям воздаёт сполна.
Глядит спокойно из Эфира
На землю круглая Луна.
Погоня
У каждого своя погоня.
Иной, за славою стремясь,
Лицом чтоб не ударить в грязь,
Готов главу отсечь Горгоне.
Другому женщины нужны.
За них расплатится душою.
Они так сладостны игрою,
Так восхитительно грешны.
Деньгами увлечётся третий,
Копить их будет, торопясь.
Над неимущими глумясь,
По жизни пролетит в карете.
Артерию перегрызёт за власть,
Кто сладости её алкает,
Кого, как зелье, опьяняет
Одна безудержная страсть.
И запряжённая борьбой,
Взметая пыль, по жизни мчится
За молодостью колесница
С уже предсказанной Судьбой.
...А где-то в мареве покоя,
В сторонке от больших страстей,
Ползёт без всяких скоростей
Мечта отшельника – изгоя.
Просто о жизни
«Жизнь прожить – не поле перейти»
Всё чаще и чаще на волю
Рвутся заряды тротиловые,
Когда мы бежим по полю:
Куда же, куда же, вы, милые?
Чем дальше, тем гуще залежи
Массы опасной, критической.
Взвод наш редеет, ужаленный
Волной раздвоения личности.
Короткими перебежками...
Где наши миноискатели?
Чуть оступились, замешкались –
Радуйтесь встрече с Создателем.
Ставки срываем крупные,
По полю жизни торопимся...
Мама, какие мы хрупкие –
Господу Богу помолимся.
Радуга
Из мириадов призм, спускающихся вниз,
Сквозь грозовой обвал, что ветром управляем,
В полнеба – солнца радостный каприз
Раскрыл свои врата, маня хрустальным раем.
Разложенный на спектр и преломлённый вновь,
Опять лучом он белым обернётся,
Но выданный секрет, как первая любовь,
Останется в душе и грустью отзовётся.
Не так ли наша жизнь, заведомо скромна,
Вдруг вспыхнет радугой слияния с природой?..
Но, отразившись от намокшего окна,
Умрут её цвета, растают годы.
Обманы
Блуждает летопись столетий
в калейдоскопе лихолетий,
Нам лгут бесстыдно по заказу,
по прихоти и по приказу...
Порывов праведных проклятья
и вероломные объятья,
Ничтожность клятвенного слова –
всё для Истории не ново.
Взгляните на её скрижали –
прочтёте сказку вы едва ли.
Живёт в душе её печальной
дух деградации тотальной:
В политике, делах и сексе,
в религиях, всех взятых вместе,
В сердцах, отвыкших от искусства,
забывших трепетные чувства.
C’est la vie
И всё-таки посредственность милее
Столпов незаурядного ума.
Вся мудрость Царскосельского Лицея
Давно монетой мелкой раздана.
Не удивляет усреднённый разум,
Привычно раздражает острый ум.
Я в жизни повстречал четыре раза
Властителей незаурядных дум.
И каждого из них неумолимо
Преследовал один и тот же рок:
Непонятым, распятым и спесивым
Прожить свой никому не нужный срок.
Размышление
Как счастлив я тем, что старею...
Не жертва насильственной смерти,
Я, выиграв жизнь в лотерею,
Захвачен её круговертью.
Мне так повезло насладиться
Простым старомодным уютом,
Годами ушедших традиций,
Что вытеснил бойкий компьютер.
Писать, не изведав репрессий,
Любить, не познавши измены,
Печататься изредка в прессе,
Здоровьем хвалиться отменным,
Развиться в различных системах,
Друзей обрести настоящих,
Узнать, что такое “богема”, -
Всё это мне выпало, к счастью.
Я так благодарен восходам,
Несущим меня к долголетью.
С оглядкою радуюсь всходам
Великих грядущих столетий.
Как пледом, окутанный чувством,
Сижу, размышляя о мире...
При свете мерцающей люстры
Мой разум витает в эфире.
Синдром
Во все времена и эпохи правлений
закон неизменен и ждёт проявлений,
и если лакею дать право быть равным,
то он это право применит для травли.
Чем выше ваш ранг и чем знатнее имя,
тем больше его распирает гордыня,
и вскоре кордон из расшитых ливрей
куражится всласть у дворцовых дверей.
Так малая власть развращает ничтожных,
так правда становится кривдой и ложью.
Распятый Христос в мелочах узнаваем…
Глумится толпа над царём Николаем.
Равнодушие
Меня равнодушия рай
Бесформенной силою
Давит.
Несчастье
Всё это поправит –
Ты лучше
Меня презирай ...
Под гору скользящий
Трамвай
Настиг меня
В полдень ленивый.
А ты меня
Не игнорируй‚
И руку
прохладную дай.
Реквием
Покидаешь
ристалище,
Оставляешь
товарищей,
Недописанный
ряд поэм,
Зарифмованных
в реквием.
Оступился
в краю дилемм,
Очутился
в плену проблем,
Истерзался весь –
неуверенный,
И настигла весть –
срок отмеренный.
Эпитафия для двоих
Растаяла, к истокам утекла
Коллекция счастливых лет минувших,
Окончен путь, оставлены дела,
И мы ушли, гранитом обернувшись.
Частное определение
Несут людишки гордо и всерьёз
свои несостоявшиеся будни,
Ничтожность интересов, мелочь слёз
и радости ненужных сладких блудней,
И не взлетевшие великие дела,
и жалкой недоученности признак,
И обветшалые под маскою тела,
и мир астральный – свой нелепый призрак.
Случилось раз…
Летучей тенью на исходе дня
Суровый Бог моей судьбы перину
Вдруг превратил в дрейфующую льдину‚
И ангела – хранителя огня
Моей души‚ восторженной и праздной‚
Не выпустил в полёт в тот день ненастный‚
Чем отнял радость жизни у меня.
Со стоном распахнулись ворота
Для воронья‚ насилья‚ лиходейства‚
Безумия привычного злодейства,
Спустилась мгла‚ как чёрная фата‚
K подножию утраченного счастья.
Я одиноко посреди безвластья
Влачу свои унылые года.
Цена
Не остудить полуденного солнца,
ладонями закрыв своё лицо.
Не осушить бездонного колодца,
как ни крути упрямо колесо.
Не усмирить эмоций, что однажды
прорвались, словно луч сквозь облака.
Не утолить мужам великой жажды
Запретного –
...цена лишь высока.
Сожаление
Мне много лет, и я в свой день рожденья
Не так уж бодр, не тот энтузиазм,
И лучшие мои стихотворения
Давно забыли творчества оргазм.
Пишу о том, что не сложилось в жизни
Стать музыкантом, и немного жаль,
Что при моем разумном оптимизме
Молчит в углу расстроенный рояль.
Реинкарнации дождусь, живя достойно,
Взлечу, скользнув по клавишам рукой,
И зазвучит негромко и спокойно
Этюд Шопена вечной чистотой.
Последний миг“
…от смерти нас отделяет лишь
один-единственный несчастный случай”.
Из философии Дзен
Этот миг не последний ли в жизни?
Сколько капель в сосуде ещё?
До моей преждевременной тризны
Дай уткнуться в родное плечо.
Если Бог начертал изначально
Долгим веком меня одарить,
На плечо твоё, будто случайно,
Слезы счастья позволь уронить.
Пусть
Бремя тяжких забот
на плечах унесёт
злой судьбы поворот –
мой летальный исход.
Пусть уложат меня
в сень прощального дня,
пусть закончится бред
неистраченных лет,
пусть покой обретёт
перекошенный рот,
пусть закончится боль,
доиграется роль,
на излёте пути
помогите уйти.
А пока есть слова
и светла голова,
мой корёжится мозг
под ударами розг,
моё тело саднит,
лижет сердце артрит,
метастазов полки
расставляют силки.
Я немногого жду –
успокойте жену,
замолите грехи,
дочитайте стихи.
Пусть прощания грусть
будет светлою.
Пусть...
НАЧАЛО
I Понтий Пилат
«... жестокий пятый прокуратор Иудеи,
всадник Понтий Пилат».
М. Булгаков
«Что Истина?!
Ты должен знать ответ... Я был бы рад
Понять, кто ты, Мессией нареченный,
И в чём ты, проповедник, виноват
Перед народом соплеменным?
Зачем Искариот – твой ученик презренный,
Предательства переосмыслил грех?*
Ты нужен им, но только убиенный,
Затем, чтобы развеять твой успех!
Ты смуту сеешь среди вся и всех –
И в том причина гнева иудеев...
Что проповедуешь ты, странный человек?
Безмолвствуешь, пред будущим робея?
Ведь знаешь наперёд, что на кресте я
Велю распять, как тех ворюг и мразь,
Тебя – пророк из Галилеи...
Мой перст и взгляд сверлящий – это власть!
Толпа враждебная, как вороньё кружась,
Клокочет, предвкушая представленье...
Яви им чудо: пусть цветут оливы!..
И я, клянусь, назначу справедливый
Вердикт, достойный сана моего!
Но ты молчишь... Бич самоотреченья
Избрал ты для себя, а мне клеймо
Проклятия вовеки суждено!
Мне – прокуратору, наместнику Тиберия,
В игре непрошеной нести страстей ярмо.
Обязан буду не тебе ли я,
Что, дав зарок, прерву изготовление
Монет, на коих я изображён?..
Ты не вершишь чудес по принуждению?
И у тебя имеется резон
Пойти на муки, искупая грех людской?
На крест взойти!
И вправду ты святой?!..
Я принимаю, праведник, с трудом
Твоё желание и волю быть распятым;
Жестокосердной волею объятый
Пусть возликует в этот час Синедрион.
Кто б ни был ты, Исус, на самом деле,
Пора судьбу решать – конец недели...
Мне руки не умыть, традицию храня,
Весь мир сегодня смотрит на меня...
Что Истина?
Мне истину открой!»
* Иуда Искариот (авт.) «Смерть органически завершала земной путь Учителя, своею кровью искупавшего грехи людские. Его смерть нужна была миру, Иуда понял
это и взял на себя роль орудия Божьего Провидения. Он понимал, что человечество проклянёт его, но он понимал также и то, что Иисус – Сын Божий, нуждается в его помощи и поддержке. Именно вера и любовь к Учителю толкнула его на содеянное им, на так называемое «предательство».
Сергей Михайлов «Оправдание Иуды или
Двенадцатое колесо мировой колесницы»
II Голгофа
И, неся крест Свой, Он Вышел на место, называемое
Лобное, по-еврейски Голгофа; там распяли Его…
Евангелие от Иоанна
На лобном месте тлеют артефакты.
Голгофой прозванный на языке иврит,
Печальный холм похож на череп гладкий.*
Преданием здесь каждый камень дорожит…
Бичи свистели
всхлипывая, каясь...
По скорбному пути Господня длань
Вела Спасителя...
И, медленно ступая,
Царь Иудейский* нёс свой крест на казнь.
Две женщины-еврейки на пути
Ему напиток терпкий из растений
Учтиво протянули – чтоб спасти
От страха и от тяжести мучений.
Окинув взглядом милосердья руки,
Солдат, учеников, толпу окрест,
Губами серыми от запредельной муки
Отверг он тёплый материнский жест.
Так повелось – во все века пророков
Казнили за отступничества грех,
Им были предначертаны дороги
Страданий, мук...
Опережая век,
Философы – создатели учений,
Раскрыв до срока тайны бытия,
Грядущие будили поколенья,
Идя стезёй гонений и огня.
И плоть свою, и страх перед расправой
Безропотно несли на эшафот...
Откуда смертным знать, что узник тот,
Кто их любя всходил на крест Варравы,
Бредя покорно, будто агнец Он,
Был новой Верой, посланной Отцом,
Что Проповедник мудрый тот, который
Судьбу предвидел, как свершённый факт,
Знал наперёд, что Он играет акт,
Поставленный Всевышним Режиссёром…
* Считается, что своим названием Голгофа (череп) обязана черепам, которые складывались на месте казни преступников в древнем Иерусалиме,
а также своей формой, напоминающей череп. Также существует предание, что на месте Голгофы некогда был похоронен Адам.
** Табличка на груди у Христа гласила: «Иисус Назарянин, Царь Иудейский». На протесты Синедриона Понтий Пилат ответил: «Что я написал, то написал»
III Реплика Бога
... так возлюбил Бог мир, что отдал
Сына Своего Единородного…
Иоанн 3:16
В Истории всему своя цена:
Идеям, власти, вере и пространству.
Распятие Христа
есть жертва – не вина…
Мой избранный народ,
Мне нужно христианство!
Жестокий мир – приверженец резни,
Родится вскоре;
Только иудеи
Не будут в состоянии одни
Уравновесить мощь чужой идеи.
...раскрыл я тайну – вам её хранить!
– И тянется с тех пор
невидимая нить...
IV Эпилог
И тянется с тех пор невидимая нить,
Соединяя веру и науку.
Мы рождены иначе мыслить, жить –
Мы эзотерике протягиваем руку.
В религиях, по сути, есть один
Фундамент.
Ритуалы поклонений –
Лишь следствие немыслимых причин,
Нелепые различия учений.
Погружены в себя,
Но выйдя за предел
Реального,
мы ищем Высший Разум,
Мы – часть его и тайна бытия,
Созвездье антител
в мгновенных фазах –
Несём сквозь трансценденции* проём
Первичное сознание своё.
* Трансценденция - переход из сферы посюстороннего в сферу потустороннего
ЭТЮДЫ
Этюд в движении
Сквозняк скользнул, свечу задув,
И дверью хлопнул на прощанье,
Оставив нам воспоминанья,
Былых проказ уснувший дух
И счастье детства умыкнув.
Пылинок рой в луче дыры
Упал на правила игры –
Листок тетрадный с глупым текстом...
И то, что было райским местом,
Оскалило свои углы…
Этюд маслом
Закат лампаду притушил
и на картине проступили
Остатки розовых вершин
и силуэты древних шпилей.
Подкралось, спрятавшись за дом,
луны всевидящее око,
Мой город, пахнущий дождём,
царит во мгле
мерцаньем окон.
Лубочный этюд
Нам давно обрыдло
в битвах и труде,
Хочется, где быдло,
где в полях амбре,
Где в ночной кадрили
всадник проскакал,
Ухнул громко филин
и захохотал...
Дьякон на пригорке
трубку раскурил:
Табачок-то горький –
знать, перемудрил.
Монастырь ковровый –
писаный лубок -
Впал в средневековый
предрассветный шок.
Лики Божьи томны –
молят, глядя в небо,
Чтобы у Мадонны
сын евреем не был.
Леший лапу лижет,
в волостях суббота,
Подойди поближе –
чу ... рыдает кто-то...
Этюд о будущем
...Закат дрожит;
Укрывшись медным тазом,
Земля в угарном кружится бреду.
Вновь, пробудившись восходящим газом,
акселерированный человечий разум
заполонит насилия среду.
Приговор
В минорном пламени свечи
Сгорает память.
Миноры жёлтые лучи
Восход багрянит.
Не принимаются всерьёз
Метаморфозы.
Мир не желает видеть слёз
Смертельной дозы.
Дезинформации поля
Лелеют всходы.
Взрываясь, корчится земля
От непогоды.
С её лица исчезли семь
Цивилизаций!
И снова застит злая тень
Рассудок наций.
Уже совсем недолог путь
До эпилога...
Позвольте вечности глотнуть.
...в дорогу...
Птица
Углом крыла зависла птица.
Сквозь тени туч
Диагонально к ней пробиться
Стремится луч.
Из взорванного водопада –
На землю пыль.
Фантасмагория заката ...
Картина – быль.
Благоговение
Музыки классической пассажи,
Мастеров полотна в Эрмитаже
Породят эмоций совершенство
Со слезою чистого блаженства.
Вспыхнет и умрёт, не долетев,
Искорка внезапного прозренья
О безумии и роли Провиденья,
Гениальности простейшего мазка
По шершавой вечности листка.
Близость
Ветра
порывом задует свечу.
Верить
в реальное счастье хочу…
Взглядом
сомненья мои разреши.
Рядом
дыхание близкой души.
Зависший этюд
Порыв пленительного станса,
Звук «Интродукции» Сен-Санса...
И скатится слеза в тиши
На пианиссимо души.
КАТРЕНЫ
Четверостишия
***
Неясен миг рождения души.
Она прикована к истерзанному телу,
Являясь до поры водоразделом
Простых миров: Дыши и Не дыши.
***
Как бессмысленно и банально
От единственной крошечной лжи
Разбивается мир хрустальный,
Звонкий мир непорочной души.
***
Когда затянется дыра,
Штыком события пробита,
Поймёшь: «нет худа без добра»...
И в этой фразе - мудрость быта.
***
...ведь не придёт безумная идея
Под хупой обвенчать не иудея,
Сыграть концерт с оркестром, нот не зная,
Запрячь Пегаса впереди трамвая...
***
Жизнь преподносит множество сюжетов.
Стреляя, можно ранить рикошетом
Родную душу - рок не отвратить...
И правда может медленно убить.
***
В предчувствии близкой любви
К сидящей со мной vis-a-vis,
Глаголы вдохнув через грудь,
Я выдохнул сладкую грусть.
***
Зал изумлённый утонул в стихии
Нахлынувшей внезапно эйфории,
И окунул сознание в мираж
Каллиграфически исполненный пассаж.
***
Поэт, сражённый стрелами Амура,
Богине посвящает стих нетленный...
Художник в обнажённую натуру
Влюбляется глазами... постепенно.
***
Заслушавшись Лунной Сонатой,
Забудем, что я виноват и
Что век нашей дружбы прекрасной
Вспугнул полушуткой напрасной.
***
Изгибы чаек‚ пустынный пляж,
Бесплотность пены‚ крутые волны,
Надежды парус – морской пейзаж...
Глаза Марины слезами полны.
***
Кружит скучный самолёт
Над моим терпеньем,
Жизнь нечаянно пройдёт
За буфетным бденьем.
***
Любви считали мы года,
Как узелки на нитке тонкой,
Но грустно била о борта
Волна судьбы у самой кромки.
***
Когда сдаёмся, мы заканчиваем жизнь,
И забываются глаза усталым взором,
Становятся не интересны рубежи,
И сумерки глядят на нас с укором.
***
Меж датами рождения и смерти
Шлифуется надгробная плита...
Историю предельной круговерти
Расскажет нам короткая черта.
***
Мы попиваем день за днём
Хмельную брагу дней рождений,
И лишь под старость узнаём,
Что перепили наслаждений.
***
«На своя» всё вернётся круги:
Что не в споре рождаются истины,
А рождаются в спорах враги,
Спрятав слово за задними мыслями
***
Не доверяя жесткой правде,
Мы ускоряем жизни ход.
Нас, как шары в большом бильярде,
Нещадно друг о друга бьёт.
***
Не зря евреями от древнего колена
Писание ведётся справа влево,
И мудрецы, толкуя свой Талмуд,
По строчкам пальцем бережно ведут ...
***
Нелегко взлететь над миром серым,
Воспарить частицей мирозданья,
Приобщившись к множеству примеров
Единенья плоти и сознанья.
***
Мы, постигая мудрость выживания,
Противимся привычному желанию
Вопрос поставить: «быть или не быть?»
И спящую собаку разбудить.
***
Не пройденной дороги манят веси,
Непознанным лишеньям не бывать,
И ереси потом чуть больше весят,
Чем разума сегодняшнего стать.
***
Поверил в единого Бога,
Не вторя ни торе, ни ведам.
К закату спустившийся с неба,
Крылом меня ангел потрогал...
***
Жизнь, отданную за царя,
Не назовёшь прошедшей зря,
Но вызывает ряд вопросов
Жизнь, брошенная под колёса.
***
Я хамства не люблю, пижонства,
Завистливости, фанфаронства,
Враждебности, амикошонства,
Обмана, лести, солдафонства...
***
Прилежно я лечу своё давление,
К сердцебиению прислушиваясь вновь,
И нахожу унылой цель творения...
Зачем по жилам я гоняю кровь?
***
Пусть ветрами развеет терзания,
Что когда-то не знали границ –
Отодвинется в подсознание
Боль прочитанных сердцем страниц.
***
Упорством добываются победы,
Всё чаще вдохновенью не до сна,
Нам достижений потолок неведом
На взлёте перегрузок и ума.
***
С годами жизнь даёт немало трещин...
Что нам дозволено на склоне лет?
Коль повезёт, то лёгкий диабет
И лысины, чтоб отличать от женщин.
***
Я был тогда в возрасте внука –
Базука, ранение, срок...
Как старая гильза, наука:
Не ешь перед боем, сынок...
***
Я сумел уложить до утра
Размышления в ниточки строчек.
Ночь нередко бывает добра
К исполинским трудам одиночек.
***
Не подождав, чтоб солнце закатилось,
И грозовую утерев слезу,
Холодное небесное светило
Похитило дневную бирюзу.
***
В городе‚ холодном от дождей‚
Женщина с глазами цвета мирта‚
В жизнь мою внесла изящность дней‚
Мягкость ренуаровской палитры.
***
Густою вьюгой счастье запорошило,
А шарик хоть и медленно, но крутится...
Я пожелаю вам всего хорошего,
И будем вместе ждать, доколе сбудется.
***
Вспомните нас - пожалейте,
что мы от вас уезжали...
Мы б вам сыграли на флейте,
Мы б вам на скрипке сыграли.
***
Сердце "вечного жида"
Помнит и боль, и гнев,
Ужаст геноцида,
Страх пустыни "Негев"...
ЛИРИКА НА КОНЧИКЕ ПЕРА
Осень
Какая медленная осень...
Позёмка снегом медь волос
Засыплет позже.
Нынче озимь
Смиренно дремлет.
Стук колёс
И перекличку будней дальних
Покоит память...
Звон печальный
Буравит остриём гвоздя.
А солнце низкое и злое
Следит и тащится за мною,
Теней проклятье громоздя.
Ты, опостылевший дневальный,
Владыка, золотой шаман,
Метни холодный луч прощальный
На мой нательный талисман.
Пейзаж с видом на море
Стоял, насупясь, бор дремучий,
Шептались сосны под горой,
И, пригорюнившись, над кручей
Сидели молча мы с тобой.
Пейзаж казался сонным, грустным,
Не стоющим и пары крон,
Хрестоматийно парус гнулся
В тумане моря голубом.
Луна – белёса, круглолица –
Наш залила ночной пожар,
Парила над водою птица,
Над лесом поднимался пар,
И колея, как две оглобли,
Тащилась через перевал;
Прохладный бриз под чаек вопли
Погнал по кронам свежий вал.
Молчание... Забыты напрочь
Движенья рук, дыханья зной...
Мы повзрослели ровно на ночь,
Скрепив союз зарёй одной .
Акварель
Ручеёк родился из дождя,
замокрилась зелень под ногами,
листья отставного сентября
в ворожбе бесшумного огня
догорают в необъятной гамме
красок буйных вперемешку с днём,
робкой тени от сухой осины
и крикливой стаи журавлиной,
рваных туч, разбросанных кругом,
и воспоминаний о былом.
... всё осталось милым и родным,
вечным,
но уже не молодым.
Ровесникам революции
Моим родителям посвящаю
...Но кони – всё скачут и скачут.
А избы – горят и горят.
Наум Коржавин
Может, хватит скакать, ретивые,
На горящие избы смотреть?
Кто припомнит, как сивыми гривами
Обернулась живая медь?
Пробежали за конским топотом,
Потушили костры невзгод,
Много лет голосили шёпотом,
Под оркестр ликовал народ.
Вам несладкая доля досталась –
Лишь сварливые роли играть.
Может старость, а может, усталость…
Я люблю вас, отец мой и мать.
Посвящение
Поколению наших родителей ...
В архивах наших милых долгожителей
коричневатых фотографий вензеля.
Как молоды ушедшие родители,
оставившие линию огня.
Соединившись с теми, с кем расстались,
не торопясь – у вечности в плену,
Про внуков, как когда-то про медали,
они историю расскажут не одну.
Их время не состарит ни на йоту,
в раю грехи земные прощены;
Им бы сейчас винтовку, да в пехоту ...
но нет баталий в царстве тишины.
Мне велено занять передовую,
чтоб грудью заступиться за детей,
И перед ротами надгробий я гарцую,
смиривши норов лошади своей.
Аллюр минут
Нравоучительны невзгоды
прошедших лет.
Как маяки, нам в непогоду
бросают свет.
И на вопросы бытия,
что нас гнетут,
Задержит мудрые объятья
аллюр минут.
Идеалистическое
Попусту я дней своих не трачу‚
Сани жизни мчат меня к удаче.
Реет добрый ангел надо мною‚
Ясный‚ как сиянье под луною.
А над миром кружатся ночами
Беды с воспалёнными очами‚
Нисходя на головы прохожих…
Как меня несчастья их тревожат!
Ангел мой, давай без перебранки
Каждого подсадим в наши санки.
Над холмами‚ сочными от снега‚
Окрылённые, мы предадимся бегу.
Замелькают избы огоньками‚
Торопясь за мчащими санями.
Полетим в страну, где нет порока,
Нет ни Запада, ни Юга, ни Востока,
Где смеются взрослые и дети,
Где у каждого на ласковой планете
Бьётся у нагрудного кармана
Ангельское сердце без изъяна.
В Европе
Дождём размыты силуэты,
неразличимы лица.
Бредут, как призраки, поэты
по улицам столицы.
Река зонтов, видавших виды,
как по лужайке тропка.
Расплёскивают свет софиты
над тенями барокко.
Неповторимым обаяньем
семья балконов важных
утяжеляет лица зданий,
холодных и вальяжных.
Ласкает моросящий ветер
пастельные полотна.
Уютный эркер чист и светел.
...мост, площадь и колонна.
Великий Каньон
Художник слова чувствует бессилье,
Взрывая свой словарный арсенал.
Здесь не слова помогут – только крылья,
Но ангелом поэт пока не стал.
Его удел – немое восхищенье...
Вне времени над пропастью стоять
И берега великого ущелья,
Ликуя, резвым взором обнимать,
Осмысливать природы катаклизмы,
Песчинкой в мироздании светясь,
И верить в чудо, в бесконечность жизни,
В них тайн земных улавливая связь.
Река в долине, словно нитка шерсти,
Вся геология Земли – на срезе круч...
С потоком воздуха играет планер дерзкий,
И тень на скалах прожигает луч.
В кафе
Два милых ангела в кафе
Щебечут дружелюбно.
Таких на аутодафе
Палач казнил прилюдно.
Сжигали на кострах блудниц,
Поверив в святость кары,
За красоту их тонких лиц
И колдовские чары.
Средневековья грозен быт:
Огонь, мечи и плети.
Но наказанье не грозит
Сквозь тьму тысячелетий
Двум ангелам, что кофе пьют,
Касаясь ртом блаженства.
И эти несколько минут
Являли совершенство,
Отдохновения момент
За разговором праздным.
Но дожидался их клиент
В автомобиле красном.
...Не надо про Париж
Красивостью столиц –
не удивишь,
Не утолишь
восторженностью
жажды,
В счастливом детстве
я любил Париж,
Его галантный стиль многоэтажный.
Ему я посвящал свои стихи,
лиризмом наполняя их строенья,
И рифмы,
упоительно легки,
Вдыхали шарм
в мои стихотворенья.
Уже давно во снах
не вижу крыш,
И не сижу в бистро,
когда мне грустно;
А потому,
не надо про Париж –
Любви не возвратить
приливом чувства.
В кругу семьи
Телевизора экран в домах синеет,
И ребёнок на диванчике седеет,
Между тем, альянс души и плоти
Как вода, в сухой песок уходит.
Людям поразить друг друга нечем,
Скукой обдаёт ненужный вечер,
И несёт разнузданный экран
Лёгкий наркотический дурман.
Сколько книг остались без прочтенья,
Сколько муз погибли без почтенья,
Заменён общения глагол
На стрельбу, на сплетни и бейсбол.
В стороне остались суть явлений,
Аргументов шпаги, пики мнений,
Несогласье звонких голосов,
Радость нeрастраченных часов.
Слушая птиц
Я песнями дышу, как воздухом лесным
после грозы.
Могучего оркестра
литавры стихли.
Царствие весны,
которое капелью неуместной
от птичьих отвлекает голосов,
позирует в подтаявшем наряде.
Здесь, в гамме нескончаемых часов,
мне птичий щебет темою приятен.
И, наслаждаясь звуков торжеством,
я с грустью вспоминаю отчий дом.
Чакона Баха
Дорогому другу Даниилу Шиндарёву,
одному из Золотого поколения скрипачей двадцатого столетия
Гварнери звук,
изгиб руки в лучах софитов,
Седая голова, стаккато, Бах,
И заключительная часть партиты,*
И лёгкая улыбка на губах.
Вибрации в плену
чувствительной ладони,
Взлетающий смычок неумолим,
В руках солиста – торжество гармонии,
Движение, закованное в ритм.
Вершина музыки, момент апофеоза,
Вкус тонкий, словно мейсенский фарфор...
Мы слушаем Маэстро, виртуоза...
Играется Чакона ре минор.
* партита – разновидность сюиты,
отличающаяся полифоничностью звучания
Войди в мой дом
Войди, мой гость, стряхни житейский прах
и плесень дум у моего порога ...
Максимилиан Волошин
“Войди, мой гость, стряхни житейский прах
И плесень дум у моего порога”...
Пускай готовит долгая дорога
Извивы, утаённые от Бога,
А ты, мой друг, замешкавшись в сенях,
Оставь в углу свой посох и свой страх.
Ты будешь счастлив временным блаженством,
Уснёшь, и в ретушированных снах
С лукавою улыбкой на устах
Отрада явится тебе в наряде женском.
Дохнёт волной каминного тепла,
Укутает уютом жуть ночную
И, отодвинув полог от окна,
Посеребрит рассветом тьму тугую,
Прольётся свежестью, как музыка в строках:
«Войди в мой дом, стряхни житейский прах».
Глубины
Порывшись в архивах души
В поисках клада во мне,
Я обнаружил гроши,
Лежащие в иле на дне.
Мне трудно понять самому –
Ведь должен же быть сундучок! ...
Всё шарю и шарю по дну,
Уже изготовил крючок.
Природа, что тайну хранит,
Меня повергает в испуг,
Наткнулся на скальный гранит -
И тщетно царапанье рук.
Несметным количеством дней
Был оторочен мой путь…
Сокровище жизни моей –
Моя многоликая суть.
Больной лес
Стоят деревья рыжие…
Не рыжие, а ржавые,
Не ржавые, а мёртвые...
Кто выбрал им судьбу?
А, может, всё же выживут
Гиганты величавые,
Над горем распростёртые?...
А лес стоит в снегу.
Волна
Волна литая, шумом подогрета,
Взмывает вверх, готовя свой бросок.
И перед буйством дерзкой силы этой
Не устоит заносчивый песок.
Волна мечтает, набирая силу,
Поспорить с неприступною скалой,
То выгнувшись изящной полулирой,
То рухнув мощной глыбой водяной.
Намереваясь берег отодвинуть
Маниакальной яростью воды,
Упругий гребень за спину закинув,
Ликует в предвкушении беды.
Но, захлебнувшись отходящим валом,
Перемешав песчинок якоря,
Под взглядом тёмной тучи – зазывалы
Разбрызгивает синие моря.
Второе прощание
Дяденька, можно я с Вашей тарелки доем?
(вопрос, заданный автору в кафе на Невском
проспекте, 1993 год)
Не бьют Куранты -
Лишь капли бьются о стекло,
Поникли банты,
Вокруг пустынно и темно.
Мосты повисли,
Как шаль с печального плеча,
Застыли мысли,
Горбатой гордостью крича.
Зарыв таланты,
Оставив прежнюю мечту,
Стоят Атланты
И смотрят душам в пустоту.
Кариатиды
Унылый профиль огляну,
Прощу обиды,
Замру на миг...
И прокляну.
Déjà vu
Хрусталь блестит, хоть люстры стары,
Камин, графиня со стены
Глядит из бронзовой оправы,
И канделябры зажжены.
В углу две элегантных трости,
Идут каминные часы,
Хозяев нет, далече гости,
Лакей лениво трёт усы.
А стол накрыт, на нём сверкает
Сервиз на дюжину персон,
Степенно свечи догорают...
И снится мне чудесный сон:
Я в этом доме жил когда-то...
И, покоряясь волшебству,
Играю «Лунную сонату»,
Переживая déjà vu.
П.В.
Спился художник,
поэт и безбожник,
бабник и друг.
Спился, родимый,
рифмой гонимый
в замкнутый круг.
Здесь, на чужбине,
славное имя –
выстрел пустой.
Спился от горя,
мыслей и боли,
спился, родной.
Взрослая дочка -
последняя точка.
Что её ждёт?
Беды-печали…
Нервы устали –
вот он и пьёт.
Сколько осталось?
Много ли, малость?
Загнанный зверь
жив, пока пьяный,
чувствуя раной
близость потерь.
2001
Когда в последний раз ты видел росинку?
«Только очень хороший друг мог задать такой
удивительный вопрос»
Галина Коваленко
Когда в последний раз ты умывался росами,
Вдыхал благоухание ромашек, васильков,
Иль по лесу один бродил с ружьишком бросовым,
Лукошко нёс огромное, а в нём полно грибов?
Когда ты топором беседовал с валежником
И не дышал, чтоб белочку случайно не спугнуть,
Бежал по снегу талому, подмигивал подснежнику,
Лошадку запрягал, чтобы пуститься в путь?
Когда в последний раз сидел на речке с удочкой
И, словно завороженный, следил за стаей птиц,
И слушал тишину, озвученную уточкой,
Растроганно слезу ронял из-под ресниц?
Когда в последний раз ты любовался грозами,
Озон глотая с влагою, подставив ветру грудь,
Когда рябину спелую срывал, как пьяный, гроздьями
И, загадав желание, смотрел на Млечный Путь?
Когда дымком костра ты поцелуй закусывал
И пил берёзы сок, по землянику шёл...?
А звёздный хоровод кружил, объятый музыкой...
...и был ты молодым, и было хорошо...
Путём дождей
Задумался ли, право, кто-нибудь,
Как образуются в горах тропинки,
Вдоль по которым гордые грузинки,
Неся в руках тяжёлые корзинки,
Разумный к цели выбирают путь?
Потоки льются с гор в сезон дождей
Заведомо кратчайшею дорогой,
Порой крутою, иногда отлогой –
Как жизнь сама - то гладкой, то убогой,
Но век готовой принимать гостей.
Рассказывал мне сгорбленный мудрец
О том, что Боги тропы проложили...
Вода течёт, и помнят старожилы
О том, как напрягались грозно жилы,
Когда с недоброй вестью
к ним скакал гонец.
Ожидание дождя
Знамением удачи для меня
Всегда являлся дождь калифорнийский.
Но даже в середине октября,
Набухшие под серым небом низким
Возможностью свершения дразня,
Седые тучи редко дарят брызги.
Их дернуть бы, упрямых, за вихор,
Чтоб ливнем разродились на ладони,
Чтоб торопливых капель перебор
Нам скерцо простучал о подоконник.
Я помолюсь Всевышнему, а Он –
Творец, мудрец, философ и художник –
Молитвою моею изумлён,
Прольёт на грустный мир
счастливый дождик.
Музыка Любви
Памяти Эдит Пиаф
Трепетная девочка Парижа
Про любовь и про печаль поёт.
Изумлённый воздух песней дышит‚
Россыпью трагичных чистых нот.
Шансонетки с неподдельным шармом
Повторяют жизни естество:
Звуки поцелуев над Монмартром‚
Музыку соседнего бистро.
Страсти и наитию послушна,
Женщина рыдает… Се-ля-ви!!!
И никто не может равнодушно
Слушать эту исповедь любви.
И подобно ящерицам‚ руки
Мечутся среди развалин душ‚
Над толпой разбрызгивая звуки
Яркие‚ как танцы в Мулен Руж…
Голос над проснувшейся столицей
Стаи песен выпустил в полёт‚
И печальный ангел‚ словно птица‚
Маленькую грудь страданьем рвёт.
Волшебство и непрерывность чуда‚
Крик Любви в неистовых глазах‚
Праздник околдованного люда –
Королева песни – Мом Пиаф.
Наплыв
Зацепившись памятью за лицо,
Потянул верёвочку за кольцо.
И за вспышкой яркою – к горлу ком,
Мне наплывом вспомнился отчий дом.
Где нехитрых радостей чудеса
Подкупали круглостью колеса,
Где тянул затейливый “C’est si bon”
Чей-то старенький аккордеон,
Где, забросив чижика и лапту,
Обсуждали девочек красоту,
Где, наивной силою наделён,
Каждый молод был и умён.
Подражали классикам – мудрецам
И злодеям верили, как отцам,
А среди бесчисленных новых нужд
Нам язык поэзии был не чужд.
Где слезой закапанный парапет,
Расставанья долгие и рассвет,
Где на стыке ветреном всех стихий
Положил эмоции на стихи.
Ответный тост
Воспоминания сродни
Просмотру старой ленты:
Ушедший мир, былые дни,
Забытые моменты.
И в кадрах детства моего,
На чёрно-белой пленке,
Дрова, помойка, тесный двор
И братика пелёнки,
Дух бани, свечи, керосин,
И мяч, в чулок зашитый.
Я рос со всеми – рос один,
Их бил, и был избитым.
Отец был строг. И был наказ
На совесть нам учиться ...
Чернила, книги, школьный вальс,
Из дневника страницы.
Нам мир простой был в руки дан –
Без современных штучек:
Ни телевизоров, ни ванн,
Ни шариковых ручек.
Без пластика и без пилюль,
Компьютеров, колготок,
Без несцентрированных пуль
И атомных подлодок.
А наших девочек мораль –
Предмет стольких страданий!
И им, и нам сегодня жаль
Несбывшихся желаний.
Мы за прогресс вступили в бой,
И был наш вклад не лишним,
Но вождь с протянутой рукой
Так и остался нищим.
Какая правильная мысль
(Туманная когда-то)
Из русской сказки сделать быль
В американских Штатах...
Приятно выпить свой бокал
В другом конце планеты,
Где состоится шумный бал
В честь скромного поэта.
И за свою родную пью
Подругу и частицу.
И словом стареньким «люблю»
Закончу я страницу.
Ожидание
Ночь.
Спит, замаявшись, дом.
В комнате,
жарко натопленной,
зябко.
Робкого света побеги
сквозь тряпку
мельтешат за окном.
Ожидание –
как оно длинно.
И, сменяясь,
за этот немыслимый срок
пронеслись
сквозь вертящийся калейдоскоп
за картиной картина.
Усталость.
Обида стихает.
Луч серебристый
сквозь шторы проник,
капельки воздуха,
солнечный блик ...
Светает.
Мне нравится деревня
Я люблю, когда скрипит калитка,
Самовар на углях, крепкий чай,
Вдалеке цыганские кибитки,
Крики петухов, собачий лай.
Я люблю плетень, что у осины,
А ещё, когда свеча чадит,
И когда ухожена скотина,
И нетрезвый конюх не храпит.
Я люблю, когда снежок подталый
Долго помнит брички лёгкий след
И ещё, чтоб странник чуть усталый
Робко постучался на ночлег.
Я люблю, когда в платочках новых
Девки песни дерзкие поют,
И хранят соломенные вдовы
Исходящий от печи уют.
Я люблю рубахи из поскони,
Крепостных пожизненную лень,
И когда прядут ушами кони,
И когда к закату клонит день.
Я люблю прозрачный, колокольный
Звон по выходным, озёр туман,
Дух деревни, малостью довольной,
И ворон, галдящих по утрам.
Я люблю до одури, до боли
Пряный запах вытопленных бань,
И когда судачат бабы в поле,
Мужиков ухабистую брань.
Я люблю, когда приходят роды,
Стоны и молитвы, детский плач,
По грибы и ягоды походы,
Лучший в целой волости первач.
...с подрезанными крыльями
Орёл отчаянным усилием
стремился ввысь,
взмахнул подрезанными крыльями –
и вдруг завис...
Завис на миг перед падением –
Безумен крах.
А боль пронзила озарением:
Не тот размах.
Его манила даль глубокая,
Седой простор,
Непостижимая, жестокая
Бескрайность гор.
В науке взлёта – ускорения
Был не профан,
И дар свободного парения
От Бога дан.
Его достоинства – сокровища
Злодей лишил.
Глаза бы выклевать чудовищу,
Да нет уж сил.
...
Напоминает мне орла того
Мой давний друг:
И крылья интеллекта смятого,
И гордый дух.
Обновление
Я хочу изболевшую душу
Взять в ладони.
Коснувшись едва,
Ее тихую исповедь слушать,
Напоённые горем слова,
Слушать стон вперемежку с дыханьем –
Эту музыку пролитых слез,
Эту оттепель с опозданьем,
Эту тайну несбывшихся грез.
И обиды, что грустною былью
Проросли, словно злая трава,
Задохнутся в руках от бессилья,
Потускнеет людская молва.
И душа, обновленная мною,
Проходя омовенья обряд,
Исцелится и станет иною...
Но за это не благодарят.
Полёт
Всё выше лайнер над тугой водою,
искрятся крылья в росчерках ветров,
пушистые громады облаков
скользят по борту пенною грядою.
Разбередили рецепторный бред
опасности неблизкого полёта,
и в памяти мелькают повороты
забытых перелётов давних лет.
В руинах дней, как будто бы виня,
всплывают чьи-то робкие улыбки,
мои паденья взлёты и ошибки
и женщины любившие меня,
и турбулентность жизненной дороги
в потоках слезоносных новостей,
низвергнутые скоростью страстей
ненужные, но близкие тревоги...
В калейдоскопе прожитых картин
всё пронеслось – и доброе, и злое...
Вошёл в вираж, зависнув над землёю,
Мой малый мир
под ровный гул турбин.
Осколки памяти
Петра смиренье,
в веках застывшая Нева,
Оград томленье,
отважность каменного льва,
Рассвета влажность,
пробитый шпилем тучи плед,
Соборов важность,
кабриолета свежий след.
Стрела проспекта,
мостов чугунных кружева,
Сирени ветка,
зеленой бронзы старина,
Театров звуки
и перламутровый лорнет,
Поэта руки
и ненавязчивый сонет.
Прелестниц бывших
ещё неотразимый шарм,
Салонов пышность,
Игривое “cherchez la femme”,
И шепот тайный,
мазурки выход на паркет,
И стол игральный,
квартет, записка и корнет,
Очарованье
и пересуды давних лет,
В любви признанье
и данный смолоду обет,
Круженье вальса,
волна блестящих эполет,
Движенье пальца
и конь, гарцующий вослед.
Отлив
Прислушайтесь к шагам отлива –
Они звучат неторопливо,
Играя галькой по ночам
В потоке лунного ручья.
Волны серебряные сколы
Ласкают бережно песок,
А тьма, что бархатом тяжелым
Легла на дальний огонёк,
Хранит величие молчанья.
Лишь парус – вестник ожиданья,
Приливом бредит до утра.
Идёт игра!
Прогресс
Жужжала автотрасса
и с ветерком угарным
Людей катила масса
колёсно-элитарно,
И интеллекта выхлоп
нас мчал навстречу свету,
И молодёжь привыкла
в руках держать дискету.
Опуталась планета
сетями Интернета…
Вопросы и ответы,
и новые сюжеты.
Портовые расписания
Прощание в любом порту
С товарищем давнишним
Оставит жалость, пустоту
И память об отбывшем.
Тем, кто встречает – повезёт,
Глаза их, как зарницы,
Слегка под ложечкой сосёт
И покраснели лица.
Волнений бережных полна,
Коротких ожиданий,
Играет судьбами волна
Портовых расписаний.
Симфония
В путь-дорогу пускается вечность
Звуков, посланных в мир вдохновеньем.
На свирели играя беспечно,
Умиляет пастух откровеньем.
Ручейки шелестят вдоль тропинок,
Трели птиц в тонком воздухе тают,
Опадает листва у осины,
Чуть петляя, зверёк пробегает.
Сквозняком потянуло из рощи,
И запахло стоячей водою,
Отдыхают усталые ночи,
Просыпаясь ленивой зарёю.
Мне давно уже зябко и сиро‚
Но тревожат неслышно флюиды.
И симфония внешнего мира
Заласкает мирские обиды.
Улитка
Под ноющей ногой хрустит моллюск
Валентин Бобрецов
Выползла улитка на дорогу.
Дождь прошёл,
асфальт прохладен, пуст.
Невдомёк прохожему и дрогам,
как он хрупок – маленький моллюск.
Проклинаю ноющую ногу,
экипаж слепой, как Божий суд.
Медленно к печальному итогу
тащится душа,
уж слышен хруст
сапога бездушного – то дворник
полупьяный бродит поутру...
Только я, подняв её за «домик»,
опустил во влажную траву.
Цветение сакуры
Туманом припудрен задумчивый парк,
Проснулась одетой японская вишня,
В цветах её зреет медовый нектар –
Природы весенней восторженный дар
И пчёл целомудренных райская пища.
Огнём бело-розовым станет гореть
Аллея влюблённых…
Причуда творенья
Уже незаметно опала на треть,
Недолго ещё декорациям тлеть,
Оставив интимную тему цветенья.
Лишь крокусы – спутники грустных стволов,
Живые свидетели бывшего чуда,
Следят за агонией тех лепестков,
Что выткали нежно-белёсый покров
На скрытом в тумане ковре изумруда.
http://www.playcast.ru/playcasts/view.php?card=385476&code=a756662db5546182c545943002d4f9c698918ae4
Плебейские страсти
Я вижу рыцаря сверкающего лета...
Эдмон Ростан
На ринге два рыцаря -
два петуха.
Ставки растут,
улюлюканье, свист,
Ажиотаж,
как на бирже, когда
Час до открытия.
Вызов и риск.
Доспехи у рыжего –
золото чистое,
Второй – воронёный
с голубизной.
Головы вверх,
будто молятся истово
Два гладиатора,
выйдя на бой.
Гордо ступая,
рыжий вальяжится.
Полон величья
боец – фаворит.
Опытный,
он нападать не отважится:
Грозно, надменно
соперник глядит.
Торс мускулистый
и гребень атласный,
Шпоры стальные –
в них лезвия бритв.
Видно, молодчик –
драчун экстра-класса
И за плечами
с полдюжины битв.
Выждать и выжить –
и вспышка инстинкта
Повелевает
азарт одолеть.
Нервы решают
исход поединка,
Смелость без выдержки –
верная смерть.
Вот и атака!
Жестокая схватка!
Грудью на грудь –
и у зрителей шок.
Силы последние
все без остатка
Оба вложили
в летальный прыжок.
Доля секунды
и лезвием рыжий
Ловко соперника опередил
и, бездыханный,
Тот в красную жижу
Вспоротый
рухнул
и крылья сложил.
А победитель
уже после стычки,
Перья на шее
в жабо распустив,
Клюнул несчастного,
так, по привычке,
И отошёл…
истомлен,
полужив.
Гибнут быки
и дерутся пернатые,
Рвутся собаки
на запах врага...
Я ненавижу
челюсти сжатые
И предпочту
тараканьи бега.
Сон
Не спится мне.
Покой не ценят
Те, кто способны сладко спать.
Ко мне приходят ночью тени
У изголовья постоять.
Они порою оживают‚
И явь становится как воск,
В них плоть надменную вдыхает
Мой воспалённый бденьем мозг
И эта плоть мне жарче жажды‚
Она меня лишает сил,
Но‚ издеваясь‚ не однажды
Мне сон виденья приносил.
В поту холодном просыпался‚
Пульс захлебнуться был готов…
Разбитым телом забывался
Я до утра.
…без всяких снов.
Ощущение
По танцевальному паркету –
подошвы скрип.
Раскачивает силуэты
солиста крик,
Перекрывая шум оркестра.
И зала зной...
И нет в паноптикуме места
для нас с тобой.
Мы, видимо, к другому клану
принадлежим...
На сцене пляшут две путаны
под крики «блин»!
Распоряжается порядком
аперитив,
Гремит для сексуально падких
блатной мотив.
Сквозь дым порочной сигареты –
помада губ.
Партнёрши, зрением раздеты,
бедром ведут.
Бутылок потные головки
и рты с едой ...
А мы грустим, и нам неловко
перед собой.
Сплин
Мне, говорят, против тебя не устоять.
Я знаю о тебе лишь понаслышке,
Но представляю, что в себе таят
Короткие, но чувственные вспышки.
Приму я вызов - брось в лицо перчатку!
Я не ханжа, но тщетна проба сил
Там, где на обе брошены лопатки
И дух, и плоть.
... где сплин.
Синие ирисы
...мир ещё не знает, кто такой ван Гог...
Вадим Берлин
То зловещий, то солнечный блик на губах,
И подсолнух как символ желтеет впотьмах,
Краски юга в пейзажах, гармония, страх,
И душа изболелась от стигм.
А в созвучиях света, в контрастах его,
И в безумстве мазка на зловещих панно
Гениальность являет своё торжество,
Только мир это позже постиг.
В провансальском кувшине теснятся цветы,
Проступает пятном серый лик нищеты,
Распустившихся ирисов синие рты
Предвещают терзаний итог.
Над полями кричит вороньё неспроста...
В небе, вихрем кружащем по пряже холста,
Рассыпая мазки, угасает звезда...
Истекающий жизнью ван Гог.
Стон
...она кричать не в силах.
губы
ритмично издают бессильный стон.
а руки властные напористо и грубо
железною клешнёю сквозь нейлон
до синевы сжимают мякоть плоти.
венозная пронизывает боль.
сжигают грудь ободранные локти.
и алкоголь...
всё, что могло порваться, – рвано.
лохмотьями не прикрывая стыд,
она сползла.
одна большая рана.
а сердце... сердце плакало навзрыд.
дотоле непонятным униженьем
пылают мысли. кругом голова.
винить. кричать. вымаливать прощенья.
чугунные слова.
отец. как мог ты сделать это?
...а ей тринадцать будет летом...
Цветы
Печали тень на жалкий гроб легла.
Доверив тело этому пространству,
Покоилась в нём женщина, жена,
Непостижимая в смиренном постоянстве
К попутчику, который был любим,
С которым, боль терпя, прошла по жизни,
Который был жесток, неумолим,
И бил её нещадно вплоть до тризны.
И, опустивши кулаки, без слёз
Стоял он, жалкий демон низколобый.
Лишь раз букет цветов он ей принёс
И положил его на крышку гроба.
Уличный музыкант
Когда-нибудь случалось вам
В день выходной поехать к морю,
Где весело, где шум и гам
И где гуляют, с ветром споря,
Барашков важные ряды,
Ликуют парусников мачты,
На берегу, в местечках злачных,
Среди семейной кутерьмы
И острых запахов рыбачьих
Полно крикливой детворы?..
Там под мостками ловит крабов,
И всем легко от вольных нравов,
И нет назойливой жары.
Нарядов пёстрых разворот,
А кто не в шортах, значит в джинсах,
И удовольствие на лицах –
Большой людской водоворот!
С особой гордостью отцы
Несут детей – они не плачут,
Ведут на поводках собачек
Размером до большой овцы,
Собаки – копии хозяев:
В попонах, кепочках, очках...
Слегка небрежно наблюдают
За чародейством на лотках.
Ловцы удачливых минут,
Подачкой пробавляясь мелкой.
Ласкает солнце, словно грелкой,
Весь этот ярмарочный люд.
Рисуют, что-то продают,
На картах стареньких гадают,
Татуировку предлагают,
Гигантский совершая труд,
Тяжеловесы штанги жмут.
Негромко гитарист играет,
Его мелодия мила,
Сном увлечённые тела
В песке прибрежном досыпают –
У каждого свои дела.
И вдруг, божественные звуки
Твой тонкий различает слух,
Над клавишами, словно в муке,
Взлетают чувственные руки,
Чайковского витает дух.
Подходишь ближе – не Чайковский,
А что-то новое звучит,
Смирен, как лунные лучи,
Пассаж мелодии неброской.
Склонилось детское лицо
С почти библейскими чертами,
Сверкает яркими глазами
Людей застывшее кольцо.
А он на старом пианино
Свою мелодию ведёт,
И техникой неотразимой,
И звуков свежестью игривой,
Как пряжу, музыку прядёт
Без перерывов, без изъяна ...
Приколот к лацкану цветок.
И в глубь стыдливого стакана
Вот-вот монета упадёт.
Танец
Я‚ мимо действа проходя случайно‚
Скосив глаза на лифчик золотой‚
С иронией‚ восторгом и отчаяньем
Любуюсь кляксой чёлки – запятой
Танцующей панельной Терпсихоры*...
Вокруг меня, мгновенье оценив,
Всё множатся пылающие взоры...
Эротика её колен шальных
Рисует вожделение на лицах...
Отечески из под фаты небес
Сквозь всполохи пугающей зарницы
За танцем дерзким наблюдает Зевс.
* Терпсихора – муза танца, одна из дочерей Зевса
У рояля
Кудесница!
Над бездной инструмента
Порхают пальцы.
Звуки, торопясь
Рассыпать бисер аккомпанемента,
Обворожительно вплетают в ритмы страсть.
«Славянский Танец» Дворжака в угаре,
Шопен рыдает, губы закусив,
Глиер уносит в трепетные дали,
И что-то нежное колдует Дебюсси.
То Глинка в «Тарантелле» вихрем вьётся,
То Римский-Корсаков шмелём влетает в зал,
Чайковский озером волшебным нежно льётся,
И Верди наполняет свой бокал.
Щедрин бушует истовой любовью,
Рахманинова лирика свежа...
И Муза у «Ноктюрна» в изголовье
Рыдает, грустной нотою дрожа.
А у рояля женщина в экстазе.
Из звуков огненный рождается фонтан.
И дарят нам божественные связи
История, рояль и музыкант.
Фея
Ты прошла по жизненной дороге
Доброй феей. И не все ль равно
Одного любила или многих –
Все ушло в минувшее давно.
Ты слыла хорошею хозяйкой,
Собеседницей, охочей до забав,
И слетались воробьиной стайкой
Те, кого обидела судьба.
Приходили робко или смело,
Уходили, лаской одарив,
Только ты задерживать не смела,
Поцелуй прощальный уронив.
Ни одной слезинки, ни упрека...
Теплоту ладоней ты несла
Сквозь немые ночи одиноко,
И всегда ждала, ждала, ждала...
Рук твоих теперь никто не гладит,
Не целует губы и глаза,
И свои седеющие пряди
Скромно зачесала ты назад.
Все проходит – женщины стареют,
И тебя при встрече не узнать.
Тот, кто грелся добротой твоею,
О тебе не станет вспоминать.
Вот и все. Растеряны надежды.
Только ты верна судьбе своей:
Руки, что мужчин ласкали прежде,
Кормят у собора голубей.
Черный Свет
Вот идет эфиопка –
как пантеры шаги,
Мягко движется попка
на вершине ноги.
Элегантности росчерк
по проспекту весны,
Плавной поступи почерк,
как в балансе весы.
Профиль древней камеи,
две жемчужных звезды,
У подножия шеи –
наливные плоды.
Дуновенье пассатов
в вихре линий крутых,
Взгляды млечных агатов,
смелость губ налитых.
Свежесть бархатной кожи –
как роса поутру,
На туманы похожий
дым волос на ветру.
Света блики и тени
в очертанье пупка,
На изгибах коленей,
в пирамиде лобка.
Повторяя в движенье
постоянство реки,
Обнажит на мгновенье
тайну стройной руки,
Тонкой талии гибкость –
стать природы своей,
И извечную дикость
благородных кровей...
Как в ночи хризантема,
пред поэтом возник
Образ примы Гарема –
вдохновенья родник.
Глоток правды
Я правды случайной глотнул –
И вот уже мир наизнанку...
А в трезвом мозгу спозаранку
Стоит перемешанный гул.
Я правды изведал глоток,
И вдруг пелена отлетела…
И то, что скрывал он умело‚
Явило собою порок.
Как счастлив я был до того,
Как Правда раздела Его.
Снова о себе
Умею проследить тенденцию
И смоделировать итог,
И поразит интеллигенцию
Сентенциозность моих строк.
Мне импонирует решительность,
В несчастье друга не предам,
Не одобряю раздражительность,
Хотя грешу нередко сам.
Люблю людское обаяние,
Не принимаю простоту,*
Ценю я щедрость и внимание,
Изящность форм и красоту,
Упорство, точность, силу творчества
И многогранность бытия ...
И состоятельность пророчества
Друзей,
поверивших в меня.
* Ту, что примитивизм
Философское видение явлений, жизненный опыт, исключительная способность запоминать и чувствовать стихи - всё это обрело зарифмованный смысл в поэзии Анатолия Берлина.
Валерия Ноздрина
...Стихи действительно производят ощущение писанных лезвием или на лезвии ножа. "Страсти плебса" по-настоящему, чертовски талантливы. Просто удивительно, как можно с таким "эффектом присутствия" описать гладиаторское побоище бойцовых петухов.
Валерий Сердюченко
«Браво, Маэстро!» И я молча склоняюсь перед компьютером. Спасибо, Анатолий. Давно не читал ничего подобного. Я говорю о чистоте, прозрачности и афористичности дара, данного художнику от Бога.
Анатолий Лернер
"Ожидание дождя" - еще одно поэтическое утверждение логосности бытия.
Андрей Бореев
"Волшебство и непрерывность чуда" в Ваших строках, как всегда, слышны. И всегда я благодарна буду Вам за светлый праздник для души. Анатолий! Вы и сами знаете, что эти стихи прекрасны! И спасибо Вам за них!
Тамара Ростовская
А деревня дивная! Просто все до мелочей ТАК НАПИСАТЬ!!! Великолепно! Сколь боли в Вашем стихе за все-все! И столько же любви...Спасибо за великий стих!
Тамара
Считаю «Прощальную песню» искренним и целомудренно-романтичным акафистом безвременно ушедшему в лучший мир поэту. Этот оборванный на последнем слоге "троллей…" - великолепная, психологически убойная находка, под которой наверняка подписался бы и сам Булат Окуджава.
Валерий Сердюченко
Действительно акварель. Картина увядания природы и жизни показана в во всей своей печальной красоте. Затрагивает душу, обостряет ощущения, пробуждает воспоминания, возрождает что-то родное и милое сердцу. Спасибо.
Дмитрий Сахранов
...Во всех Ваших стихах, что успел прочитать, мне близко именно дыхание Души, которая Сама движет Стих, а не передает его в холодные объятия ума. И хотя, судя по дате, - дело прошлое, мне приятно поддержать автора, хотя он в этом и не нуждается. Он Поэт и этим все сказано.. Александр Сухих
"Распустившихся ирисов синие рты" Это - почти гениальная метафора. Поздравляю с великолепной поэтической находкой.
Валерий Сердюченко
Дорогой Анатолий, ты мудр, как Соломон, и поэтичен, как декадент египетского розлива. Повторяю, мне кого-нибудь похвалить, что соляной кислоты напиться, но перед талантом немею и снимаю шляпу.
Валерий Сердюченко
«Пройди меня - дорога попросила,
Усталый путник, ты поймёшь потом»...
Вот за это стихотворение и 10 баллов мало.
Gagik
© Анатолий Берлин 2007
Моей любимой,
верному другу и спутнице жизни,
посвящаю эту книгу--------------------------------------------------------------
О ПОЭЗИИ АНАТОЛИЯ БЕРЛИНА
…Я – Душа.
Я – корпускула света…
(Анатолий Берлин)
Говорят, хорошие стихи ведут себя как люди: приходят в твою жизнь, удивляют, поражают или очаровывают, обижают или молчат, своевольно навязывают своё мнение или – просто по душам беседуют с тобой. Одни – уходят, оставляя неясные воспоминания о вскользь брошенных словах, но иные – остаются с тобой рядом, к ним хочется обращаться за поддержкой, за советом, перечитывать. Поэзия Анатолия Берлина именно такова. Она лишена вычурности, внешних притязаний на эффектную оригинальность, но естественность говорения, афористичность высказывания и свет, идущий изнутри этих стихов, заставляет возвращаться к строфам его стихотворений, заново переосмысливая сказанное.
Поэзия А. Берлина обращается к читателю осторожно, бережно, говоря «о мире и о себе» словами, понятными каждому. Его стихи - разговор по душам о ежедневной суете и крошечных радостях, о минутах счастья и горьких раздумьях, об успехах и поражениях, о внезапных прозрениях и мучительных колебаниях, о встречах, о разлуках…
«Не доверяя жёсткой правде,
Мы ускоряем жизни ход.
Нас, как шары в большом бильярде,
Нещадно друг о друга бьёт…»
Его стихи – об истинных ценностях, которые с годами становятся всё дороже, всё чище, всё весомее… О том, что самое драгоценное – это душа, и именно она в конечном счёте отвечает на вопрос о смысле жизни…
«Неясен миг рождения души.
Она прикована к истерзанному телу,
Являясь до поры водоразделом
Простых миров: Дыши и Не дыши…»
И о том, что у каждого – свой Ангел-Хранитель, и свой Млечный Путь, и свой Звёздный час…
«Поверил в единого Бога,
Не вторя ни торе, ни ведам.
К закату спустившийся с неба,
Крылом меня ангел потрогал...»
В отношении А. Берлина к языку есть нечто державинское – поклонение русскому глаголу как чуду, подаренному свыше. Чуду, которое мы, находясь с ним рядом, иногда перестаём ценить...
«От летаргического сна освободившись,
Израненной, насилие простившей,
Изящная словесность не умрёт,
Откроет жаждой изнурённый рот –
И оживут сонеты и романсы…»
Может быть потому, что поэт волею судеб оказался на другом континенте, так далеко от мест, где язык его детства звучит на каждом шагу, русское слово стало для Анатолия Берлина отдельным, исключительным понятием, а ямбы, хореи, ритмы, художественные смыслы – иногда перестают быть только терминами, превращаясь в самостоятельные образы художественного текста. Русская речь и всё, что связано с ней, становится для поэта воплощением Времени, тонкой, но прочной ниточкой, связывающей его личное существование как с мистическим, переживаемым на генном уровне, прошлым, так и с будущим, в призрак которого он вглядывается всё пристальней.
«…Или просто в подсознанье не стереть,
как клюют поутру бойко караси...
По спине моей гуляет, словно плеть,
память белая студёных русских зим…» – говорит он, ностальгически вглядываясь в прошлое.
«Спортсмен бежит быстрее, чем когда-то,
и музыканту в прошлом равных нет,
и кажется мне очень языкатым
родившийся после меня поэт.
Стремительно взлетая по спирали,
потомки слышат микроголоса:
Вас, внуков, ждут немыслимые дали,
но космос начинался с колеса…» – с мудрой улыбкой наблюдает он за теми, кого видит в завтрашней поэзии, столь отличной от поэзии его поколения.
Слово для поэта – единственное и непобедимое оружие. Иного он, принципиальный противник насилия, не признаёт…
«Строчит в мою защиту без раздумья
Во вражье сердце, чтоб наверняка,
Шальная мысль
свинцом благоразумья
И беспощадной логикой стиха…»
Внимание к деталям и в то же время - незамутнённая мелочами ясность взгляда на окружающий мир, наблюдательность, которая сообщает поэтическим высказываниям «эффект присутствия» - всё это делает его образы живыми и яркими: будь то сцена из прошлого века, старинный приятель или любимая женщина, уличный музыкант в разноголосице южного города, жестокие петушиные бои, юная прелестная эфиопка, мелькнувшая в толпе, старик, идущий по дороге…
Характеристики, данные поэтом своей современности, всегда точны, хотя и не всегда лицеприятны:
«…Не удивляет усреднённый разум, привычно раздражает острый ум…»
«…Нам зло столетий Богом не простится ни на земле, ни далее – окрест...»
Неравнодушие, способность ощутить чужую боль, принять на свои плечи и тяжесть обезумевшего мира, и горечь чужой беды – признак талантливости души, и Анатолий Берлин обладает этим редкостным талантом в полной мере. Его размышления о тотальной дегенерации мира, лишённого творческого начала, мира, в котором, по его словам, «…чтобы жить по-людски, нужны нечеловеческие усилия...», наполнены тревогой и ощущением личной причастности и ответственности автора за то, что происходит на планете.
«Мир перевёрнут – В этом нет сомнений.
Сей аксиоме очень много лет,
А у живущих
Даже сожалений
На этот счёт
И не было,
И нет.
Во мне
Синдром разбуженной собаки:
Я чувствую,
Что дно над головой,
И то, что мир –
Лишь отдых после драки,
А правда –
Это лжи большой разбой…»
(«Перевёрнутый мир»)
«…Весь этот мир – как на ладони. …жаль, что не видно ни черта» – со сдержанной горечью констатирует поэт, осознавая беззащитность индивидуальной человеческой жизни и неумолимость предначертанной каждому судьбы:
«…И в мареве‚ подвластные вращенью‚
Несёмся мы по Млечному Пути‚
Не требуя последнего прощенья‚
Не ведая того, что впереди…»
(«Вращение»)
Космос – образ Вечности, антитеза мимолётной песчинке, которой является человеческая жизнь, присутствует в поэзии А. Берлина постоянно, иногда – крупным планом, иногда – за кадром человеческой жизни. Этот Космос – разумен, но отчуждён, безлик, непонятен, но осязаем. Поэт пытается прикоснуться словом к запредельному, объяснить то, что по сути является непостижимым. Восхищение и трепет перед необъятным, непроницаемым Началом соседствует в стихах с тонкой грустью… Параллельные миры не пересекаются, они лишь глядятся друг в друга, лишь незримо соприкасаются между собой невидимыми гранями. Мир человеческий предоставлен самому себе, и только сам человек ответственен за гармонию или дисгармонию в своих – до времени отчуждённых от Неба – пределах:
«…Словно дожди, в этот мир, зачарованный
Шелестом ветра и пением птиц,
Кружевом неба и снега покровами,
Льются из космоса сонмы частиц.
Им не постигнуть согласия странного
Медленно машущих крыльями стай,
Ветхой скамьи естества деревянного,
Трости, забытой на ней невзначай…»
(«Параллельные миры»)
В попытке разгадать загадки несовершенства бытия, Анатолий Берлин обращается к историческим сюжетам, к библейским притчам. Ретроспективные реконструкции, которые пытается воссоздать поэт, полагаясь на свою интуицию, не выглядят старомодно, ибо всегда соотнесены с современностью. Его герои – масштабны, вопросы, поднимаемые ими – актуальны. Они оживают от прикосновения поэтического слова и становятся драматическими сценами на незримых подмостках беспокойной человеческой мысли. Таков его Пилат («Начало»)
Мир, увиденный глазами Поэта – многолик, расколот на части, конфликтен, невыносим – и тем не менее прекрасен. Он трагичен и комичен одновременно, в нём нет правых и виноватых. Но по-детски упрямая, безусловная и звонкая вера в то, что этот мир (другого не дано!) может спасти только чувство красоты и человеческая доброта, приоткрывает читателю образ рая, лирическую сердцевину поэзии А. Берлина:
«Ангел мой, давай без перебранки
Каждого подсадим в наши санки…
…
Полетим в страну, где нет порока,
Нет ни Запада, ни Юга, ни Востока,
Где смеются взрослые и дети,
Где у каждого на ласковой планете
Бьётся у нагрудного кармана
Ангельское сердце без изъяна…»
Когда-то Андрей Синявский попытался определить, в чём секрет гениального обаяния стихотворений Пушкина… И стало очевидным: дело не только и не столько в технике, в мастерстве владения поэтическими формами. Секрет в творческом мировоззрении, которое заключается в благословении всего живущего – в пожелании солдату побеждать, женщине рожать детей, царю – царствовать… Скорее всего, этот секрет поэтического мастерства ещё не утратил своей свежести, хотя встречается всё реже. В стихах А. Берлина – искреннее, тёплое пожелание счастья всем, кто живёт, любит, дышит…
«Густою вьюгой счастье запорошило,
А шарик, хоть и медленно, но крутится...
Я пожелаю вам всего хорошего,
И будем вместе ждать, покуда сбудется…»
Светлана Осеева
На родину Есенина и Блока,
В Россию Пастернака, Гумилёва
Вернётся позабытая эпоха
Серебряного пушкинского слова.
О ПОЭЗИИ И ПОЭТАХ
Поэт
И вот опять помятый вечер
Свою протягивает длань,
Погасли свечи, стихли речи,
Уснула на окне герань.
И, словно в ступоре глубоком,
Перо уже не льнёт к листу…
Мне в кабинете одиноко,
Как часовому на посту.
Пойду, просплюсь от наваждений
И утром, полный новых сил,
Проснусь творцом стихотворений,
Что сон мне ночью подарил.
Восхождение
Когда бегут мурашки по рукам
От зарифмованного благородства,
Когда в глазах порозовевших дам
Для умиленья слёз не остаётся,
Я знаю, что удался мой сонет –
Эмоций буйных необычный ракурс,
И мой, доселе выцветший портрет
Тотчас обрёл неповторимый статус,
И чувствами наполненная мысль,
Взметнувшись гордостью фонтана из неволи,
Уже несёт меня в святую высь -
Навстречу новой непонятной доле,
Навстречу ненаписанным стихам -
Привычной смеси радости и боли ...
Пускай бегут мурашки по рукам
От зарифмованной поэтами любови.
Молодость поэзии
Мой верный глаз, изящный слог,
И чувство ритмики и рифмы
Свернулись в жизненный итог,
Который стал острее бритвы.
Могу природу описать,
Пофилософствовать, играя,
Слова лениво подбирая,
Картины жизни рисовать,
О чувствах с Музой говорить,
Перебивая рифмой мысли ...
Могу Поэзию творить.
Я без поэзии немыслим.
Меня пьянят твои дары,
Девчонка – юное созданье.
На небесах предрешены
Нам и разлука, и свиданье.
Мне снятся сны
Пишу в стихах не сны, а жизнь.
Вячеслав Дымов
Мои стихи...
Их Некто вдруг прочёл
И сделал свой неторопливый вывод,
Что Бродскому я вырос по плечо,
Хотя мы барды одного призыва.
Двадцатый век меня не целовал –
Я продирался тропами витыми
Сквозь дебри тропов,* ямбов снежный вал,
Валежник слов, колючки с запятыми.
В себе таланта выдумать нельзя –
В нём золотая россыпь, грань алмаза,
Недюжинный потенциал ферзя,
Источник сплина, счастья и экстаза.
Но выпал час...
Пленив улыбкой поздней,
Принц щедрый и блестящий - Жан Кокто**
По веткам снов стихов развесил грозди,
А я сорвал их поутру.
Легко...
* Тропы – явление художественной образности,
переносные значения слов или оборотов речи
** Знаменитый французский поэт первой половины прошлого века,
удостоенный своеобразного и редкого титула "принц поэтов"
Возвращение
Я – философ, усталый бродяга
И поэт.
Пожелтевшая помнит бумага
Мой сонет.
Исписавшийся, веком побитый,
До рубля
Прокутил я поэзию быта –
Болен я.
Оставляю реалии мира.
Мне легко.
Растворяюсь, сливаясь с эфиром.
Я – Никто!
Я – Душа.
Я – корпускула света.
На краю
Всех сокрытых доселе секретов
Познаю
Энергетику эволюции,
Связь стихий...
...вновь родится поэт.
И польются
Стихи.
Оставить свет
Уходя оставить свет –
Это больше, чем остаться
Пётр Вегин
Я надломился от его строки...
До боли, до изнеможенья
Я жажду этой мысли продолженья
И трепета руки.
Не каждому дано – впечатать след.
Поэтов много – мало драматургов,
Способных дорасти до демиургов
За миг бегущих лет.
Мне горя не избыть – ушёл поэт,
Оставивший навеки строки эти...
Пусть грешником прожил на этом свете,
Но он оставил свет.
На стыке боли...
Для искусства нужны люди достаточно несчастные
Стендаль
Достаточно ли‚ право‚ я несчастен‚
Чтобы писать хорошие стихи?
К поэзии серебряной причастен‚
Рифмую стародавние грехи
И песню тку из образов неясных…
Надгробьями
из книжек записных
Топорщатся названья разномастных
Стихов моих…
Достало ль грусти в них?
На стыке боли‚ счастья‚ нервной дрожи‚
В сиянии тернового венца
Поэзия весёлой быть не может‚
Омытая страданием творца.
Графоманство
Когда под пальцами раскованно и чисто
звучит рапсодия взволнованного Листа,
Когда любитель пылкого романса
рыдает в голос, выходя из транса,
То, вспоминая о святом искусстве
поэзии великих бардов русских,
Я перед ним склоняюсь и, краснея,
не отличаю ямба от хорея.
Не все стихи поэзией зовутся,
а мысли, чувствами наполненные, рвутся...
Но надо Божьей милости случиться –
на крупе у Пегаса прокатиться.
Надежда поэта
Пусть хромосомы давнего влеченья
Диктуют мне свои стихотворенья,
И пусть в России после катаклизмов
Найдут, прочтут и возвратят их к жизни.
От летаргического сна освободившись,
Израненной, насилие простившей,
Изящная словесность не умрёт –
Откроет жаждой изнурённый рот,
И оживут сонеты и романсы,
Напишутся пленительные стансы,
Вновь благородством пламенных красот
В них поэтическая мудрость оживёт.
Читающее племя возродится,
Вновь элитарным чувством озарится,
Глаза смягчатся робкою слезою,
И лица просветлеют над строкою.
Прощальная Песня
Как много, представьте себе, доброты...
Б. Окуджава
Последний троллейбус по улице мчит...
Щемящая нежность уснула в ночи.
Ты боль мою песней прощальной залей,
Троллейбус последний, последний троллей...
Арбат, мой Арбат земляка потерял.
Здесь Моцарт на старенькой скрипке играл,
Здесь Прошлое стало ясней и ясней...
Троллейбус последний, последний троллей...
Всю ночь до рассвета кричат петухи
О том, что сиротами стали стихи,
Земля еще вертится – в сговоре с ней
Троллейбус последний, последний троллей...
Надежды оркестрик и Ленька Король...
У лирика в сердце булатная боль.
...оборванной жизни апрельский ручей...
Троллейбус последний, последний троллей...
Грохочет сапог... И жене все простит...
И девочка плачет, и шарик летит...
И молодость наша – театр теней...
Троллейбус последний, последний троллей...
Идёт Концерт
...Ушли рутиною наполненные будни...
Анатолий Берлин
Нет Окуджавы... Лирики всплакнут -
Ушёл поэт - волнующий и чистый.
Губами к его нежности прильнув,
Добрели мы под звуки гитариста.
Свеча угасла, но идёт концерт,
Гитары переборы чуть зависли,
И слышится сменившийся акцент
В водовороте слов, в потоке мысли.
Сменяя микрофоны на устах,
Три интеллекта, три печальных барда
Поэзию творят, слегка устав,
На сцене крохотной, как поле биллиарда.
На перепутье наболевших слов
Поэта образ в свитерочке старом
И тени образов, вплетённых в ткань стихов,
Готовящихся к выходу с гитарой.
Не просто жанр - Эпоха за спиной,
И в каждой песне слышится тактично
Булатовский напев очередной,
А остальное - очень даже лично...
Идёт Концерт - эмоций полон зал,
И разом, словно тени пополудни,
Из святости, о коей Он писал,
Ушли рутиною наполненные будни...
Идёт Концерт...
Моё оружие
Иному страхом выкрутит запястья
И крупный пот обсыплет светлый лоб…
Во мне не просыпается, по счастью,
Беспомощность и трусости озноб.
Строчит в мою защиту без раздумья
Во вражье сердце, чтоб наверняка,
Шальная мысль
свинцом благоразумья
И беспощадной логикой стиха.
Звуки на острие
Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо...
В. Маяковский
Футуристы к штыку приравняли перо...
Я с опаской гляжу на стальное стило* –
Звуки Жизни нанизаны на остриё,
Партитуру судьбы написало копьё.
Нереальность метафор, убиения факт,
Из прокола в душе хлещет бешеный такт,
Словно дым над побоищем стелется страх,
И словами залечат уцелевших в боях.
* Стило – орудие письма, перо
Адажио
Адажио бескрылых мотыльков...
Александр Коротко
«Коньки откинув», всё ещё скользим...
Нам Вечность есть закон для подражанья.
И сколько пережить удастся зим –
Не так уж важно для голосованья.
Адажио бескрылых мотыльков,
Симфония беззвучного финала,
Безвестный гений спрятался в альков,
Не зная, что вошёл уже в анналы.
Амброзией питающийся дух
В антимирах светящихся сознаний...
А я пишу от полночи до двух,
Так каждый вечер. Без напоминаний.
Творческий вечер
Поэт на сцене скромного театра...
Волнует зал рифмованный бальзам.
Мерцают свечи, тени по углам
От канделябров лёгких из шпиатра...*
Под музыку духовную рояля
Рахманинов вздыхает у свечи,
Ведёт свою поэзию в ночи
Несмелый автор с лексикою Даля.
А в зале тесном – взглядов тишина.
Лишь барабанит дождь по крыше хрупкой,
Застыл мужчина с незажжённой трубкой,
С ним женщина – пронзительно бледна.
И льётся рифм размеренный поток,
И образы витают в белых платьях,
И слушатель у лирики в объятьях
Подводит дням седеющим итог.
Прикрытые волнением глаза,
Эмоции на лицах обновлённых,
Касание желаний возвращённых,
Хрустальная забытая слеза...
* Шпиаутеръ – легкий сплав цветных металлов
Жажда Таланта
Подари, природа, мне пароль,
чтоб я мог создать простое чудо,
испытать целительную боль
и откушать царственного блюда.
Я рифмую всё, что впереди,
маясь в экстатическом ударе:
чувств полёт на ветреном пути,
лес в осеннем лиственном загаре.
Как старатель, золотую нить
я ищу, но чуда жду впустую…
Чтобы душу не испепелить,
я своё сознание врачую.
Мой ритм
Дела, как тараканы в темноте,
Повыползали, требуя общенья.
Я весь в трудах.
И в вечной суете
Слагаются мои стихотворенья.
Куда стремлюсь прибыть чуть раньше всех,
И где кончаются той канители бредни?
Какой валютой платят за успех,
Кто рассмеётся надо мной последним?
Отбросив суеты ненужный груз,
Адреналина трепетную влагу
Сменил,
взяв запоздалый курс‚
На вдохновенье, ручку и бумагу.
Мутация общения
Послание от пылкого корнета
Запрятано лукаво за корсетом…
Наивных лет ушедшая примета‚
Но при этом
И страсть большая, и интриги света,
И муза оскорблённого поэта
На кончике пера страдали где-то…
Эпистолярный жанр канул в Лету,
Чернила пересохли, перьев нет уж,
А в паутине жадной Интернета
Есть информация от гриппа до ракеты.
Не сочиняют писем дамам сердца –
Есть телефоны, факсы, байты, герцы…
Кому писать, кому читать сонеты?
Нищает дух – до фабулы раздетый.
Ответный удар
Удар покуда не получен
То прямо в душу, то под дых,
Покуда ты благополучен,
Всё, что напишешь - пресный жмых.
Леонид Сорока
Рассосались гематомы прошлых лет,
Скучным, словно жмых, стал мой сонет...
Мне бы снова под гитару горло драть
И перчаткой, как свинчаткой, получать.
Скулы на бок, жалость девок заводских –
Вот тогда-то и напишется мой стих,
Пусть я бездарь, рифмоплёт и дилетант...
Дали в морду – значит, выдали талант.
Полно, критик, я ведь многое знавал
Перед тем, как мне войти в парадный зал.
Философия, груз пролетевших лет,
Труд и божий дар – вот весь поэт.
О семейном Олимпе
О, покорители семейного Олимпа!
Какие кручи преодолены?!
Какие пройдены глухие лабиринты,
Увиты терниями праведные лбы...
Завидую. Не для поэта радость
Гармонии двух любящих сердец.
Не для него святая эта малость,
Не для него – божественный венец.
Ведомый пароксизмом вожделений,
Поэт, увы, не признаёт границ.
Его снедает образ сновидений,
Ему недостаёт прекрасных лиц.
И нет порока в этой муке вечной.
Другой Олимп он видит из окна.
И образами жизни быстротечной
Поэзия его озарена.
Пауза в душе
Прочёл его стихи – и пауза в душе...
Спазмирует гортань, озноб по коже...
Метафоры, скользя на вираже
У самой кромке истины уже,
На новые созвездия похожи.
Рассудок за строкой боится опоздать...
Кто лезвие пера вручил поэту,
Чтоб слов привычных боевую рать
В каре построив, смог он передать
Своеобразный поворот сюжета?
Ладонью утерев зависшую слезу,
Я проглотил комок солёный в горле...
И катарсиса* нежную росу
К обряду омовения несу
Сквозь муки.
...ею напоён и вскормлен.
* катарсис – сопереживание читателя,
завершающееся духовным очищением
Есть ещё на свете Магадан?
Нет острых ощущений
Владимир Высоцкий
Согласно мне доставшейся генетике,
Не пью хмельного, даже не курю,
Скажу ещё: в ладу с семейной этикой,
Не нюхаю и вены не колю.
Любим супругой и друзьями славными,
Уют в квартире, на душе покой,
Меня ласкает солнечными ваннами
Калифорнийский берег мой родной.
Откуда взять поэту вдохновение?
Как поразить читателя строкой?
Дуэли жажду чудного мгновения
И новой бездны страсти роковой.
Хочу уехать в дебри магаданские,
Пить чистый спирт, а не аперитив...
И северная Муза хулиганская
Допишет мне за Пушкина «Юдифь».
Осенний сюжет
Дадим фонтану отдохнуть
и, Музу отпугнув бездельем,
Продолжим торопливый путь
без божества, без вдохновенья.
Но грусть привычного пера
с поэта уж сторицей спросит,
И ветром принесёт слова
волнующая сердце осень.
Не ревнуй
Но исполинские невидимые крылья
В толпе ему ходить мешают по земле
Шарль Бодлер
Не ревнуй –
С поэтом ты живёшь.
Барды, суть, не полностью нормальны:
Чувственны‚ крикливы‚ сексуальны‚
Дерзки до того‚ что дрожь…
Не ревнуй – с поэтом ты живёшь.
Не ищи нормальности во мне‚
Нет‚ я не такой‚ какой приснился.
Думаешь‚ что я оговорился‚
Сочиняя вирши при луне?…
Не ищи нормальности во мне.
Признание
Дыхание перехватило,
когда послала мне Фортуна
неописуемое диво
в обличье незнакомки юной.
От зова плоти не уснуть мне,
мир так жесток, а я не молод,
и вот стою на перепутье
стихий. И ощущаю голод.
Последний раз проникнуть в тайну
эротики влекущей стати...
Эмоций, что сберёг случайно,
ещё на стих, надеюсь, хватит.
Взволнованной души стенанья
и Музы зов из поднебесья:
Где ты, поэт? Твоё призванье...
И я устало брошу: Здесь я...
Среди бардов великой России ...
Но парус! Порвали парус!
Каюсь, каюсь, каюсь...
В. Высоцкий
Среди бардов великой России,
Где талант‚ как колосья, косили,
Жил актёр – он же русский поэт,
Прохрипевший свой сольный концерт.
Его правда, словами взорвавшись,
О живых, о безвременно павших,
Застревала в сердцах и умах,
Во дворах, на подмостках, в горах.
Своим песням он душу доверил,
Он метался подстреленным зверем,
Гнал по краю упрямых коней
До конца своих жертвенных дней.
Гневный, дерзкой музою движим,
Он парил над Москвой, над Парижем,
Над строкою, пропитанной болью,
До конца не доигранной ролью.
В гости к Богу, мятежный, он рвался,
И любил, и страдал, и смеялся,
Высотой и опасностью болен,
Пил и пел, зарифмованный горем.
Захлестнувшие яростью ритмы
Полоснули, как лезвием бритвы,
Зацепились струною за парус,
Прохрипели прощальное “каюсь”...
Среди бардов великой России ...
Памяти Владимира Высоцкого
Он не мечтал дожить, доплыть до мели –
Спаситель душ и рваных парусов -
Людскую боль своею мерой мерил,
Любил с войны вернувшихся отцов.
Его гитара пела и хрипела,
Натянутыми струнами резвясь,
И с философией его заматерелой
Поэзия надрывная слилась.
И что не возвращаются из боя,
Пел, напоённый личною бедой,
И мысль его, не знавшая покоя,
Святым витает Духом над Землёй.
Проснувшись
Я сплю не зря:
сны в вихре перепляса,
Толкают в бок
и в голове роятся.
Глаза открою
и, прервав видение,
Вскочу
и напишу стихотворение.
Я сплю не зря,
я не теряю время –
Моя заря
даёт названье теме.
Сдача позиций
С неких пор тома Ремарка
не годятся для подарка.
Призабыли Мопассана -
где любители романа?!
Проще выпить кальвадоса
и уйти от всех вопросов ...
Скучно массовой культуре
в мировой литературе.
Талант
Волшебная струна Таланта
Звучит лирическим бельканто,
Рыдает скрипка Страдивари,
Мольберт в неистовом угаре.
Колдуют руки, бронза тает
И форму мысль приобретает,
Поэзия уносит в дали,
Где раньше люди не бывали.
Оставленный Музой
Мы бегали беспечны и ловки‚
Дружили‚ ссорились‚ резвились вместе ...
Как остроумны, тонки и легки,
Как музыкальны были наши песни!
Оставила на произвол судьбы,
Запряталась за шкафом, под кроватью,
А, может, просто вышла из избы,
Чтоб на ветру холодном постоять ей?
Боль в сердце среди сумрачных углов,
Озноб от неприкаянных глаголов,
Чуть тлеющая горка горьких слов,
Остатки трепета, оскомина крамолы.
Размышляя
Талант наука познаёт,
Ища начало чуда:
Тому причиной генный код,
Или судьбы причуда,
Или мистический дурман
Реинкарнаций прошлых,
А, может, это всё обман,
По мнению дотошных?
И кто судьёю может быть –
Завистливые рожи ...
Моя судьба – поэтом слыть,
Посредственным, но всё же ...
Рассудок художника
Устал... Смертельная усталость
тайком реванш взяла,
Нежданной тяжестью подкралась,
раздела догола.
Меня довёл до истощенья
ненужный интеллект,
Глаза прикрою с наслажденьем
на склоне буйных лет.
Услады этой нет превыше –
лежи и не дыши,
Но скачут бесы, как по крыше,
на празднике души.
И белокурые красотки
в азарте молодом
Без устали в юбчонках лёгких
танцуют животом.
И тянутся немые руки
из ауры огня,
Являются чудные звуки
на перепутье дня.
И город синего величья
глядит в меня с моста,
И, яркие до неприличья,
куражатся уста.
Как всё живое в наше время
подвластно естеству,
Усталый мозг мечтой беремен
и бредит на посту.
Реквием
Покидаю
ристалище,
Оставляю
товарища,
Недописанный
ряд поэм,
Зарифмованных
в реквием.
Оступился
в краю дилемм,
Очутился
почти ни с чем,
Нескладушкою
маючись,
В бесталанности
каючись.
Поражение
Шумно правит бал мирской
Сатана,
А поэту-лирику давит грудь.
И струит, загадочна и бледна,
Полоса, что названа «Млечный Путь».
Там кисельно пенятся берега,
Там ладьи плывут в молоке.
Моя жизнь прекрасному отдана,
Не отдам и часть ее Сатане.
Мне перо гусиное и чернил,
И бумаги лист, чтоб писать...
Я вам столько россыпей сочинил,
Звал потрогать их, посчитать.
Но напрасна боль моя – суета.
И звучит то реквием, то хорал.
Люди гибнут радостно за металл –
Значит...
я Ему проиграл.
Строфы века
К выходу антологии русской
и мировой поэзии 20 века
“Строфы Века” – натюрморт из роз‚
Молнией расстрелянных в грозу…
Уносясь с потоком чьих-то грёз‚
Снова я гранит стихов грызу.
Шелестят метафоры дождём‚
Наполняя таинства сосуд,
И сверкают брызги идиом
Там, где их читатели не ждут.
Но терплю сравненья‚ не ропщу‚
Усмиряю пересохший рот‚
Колдовские истины ищу‚
Раскрывая незнакомый код.
Крадучись сквозь мысли‚ словно тать‚
Я блуждаю в лабиринте снов…
И в свою заветную тетрадь
Заношу ещё десяток слов.
Творчество
Роза алая застыла на ладони‚
Зацепив шипом за боль руки;
Понесли безудержные кони
Страсть поэта
к омуту реки‚
Где ни переправы‚ и ни брода‚
Где слова значенья не сулят…
Высекали ритмы из породы
Резвые копыта жеребят.
Тщетность мук и терпкость наслаждений
Он познал – рифмующий творец‚
Спрятав груз терзаний и сомнений
В свой заветный черновой ларец.
Но однажды‚ вдруг сорвав одежды
С лиры целомудренной своей‚
Обнажил он тайные надежды‚
Боль ночей и несусветность дней.
И‚ достигнув полного блаженства‚
Дописал строфы последний слог‚
По дороге к Музе Совершенства‚
На излёте прожитых тревог.
Стихотворчество
За каждою строкой
Расхристанные мысли
И пульса перебой
В такт познаванью жизни.
Щербатые слова
Царапают по сердцу:
Как ты была права,
Захлопнув детства дверцу.
Воспоминаний боль
Сквозь воспаленье суток,
Идёт последний бой,
В агонии рассудок.
Подкатит к горлу ком
Несбывшихся желаний.
Я возвращаюсь в дом,
Где память ждёт свиданий,
Где вдохновенья зов
Приходит по субботам...
Но стих уже готов –
Я славно поработал.
Черновики
Стол чист, архив не перегружен
Хранением исписанных листков...
Не оставляю я черновиков –
Моим потомкам этот хлам не нужен.
Компьютерные светятся экраны
Мерцающими строками стихов,
И нет привычных творческих следов –
Свидетелей терзаний и изъянов.
У горстки милых наболевших слов
Стоит поэт, творенья тайну спрятав...
Прочтите лучше то, что напечатал –
Не оставляю я черновиков.
ФИЛОСОФСКАЯ ЛИРИКА
Как всё перемешалось в человеке
Как всё перемешалось в человеке:
Добро и зло, любовь и равнодушье,
И широко раскрытые глаза,
И наглухо задраенные уши,
Свободы радость, нищеты удушье,
Ухмылка, ярость, тихая слеза,
Открытые для поцелуя губы,
И таинство произнесённой лжи,
Дыхание сквозь стиснутые зубы,
Глубины и поверхностность души,
Завистливость и мудрые сомненья,
Умение прожить за чей-то счёт,
Порыв убить на грани сожаленья,
Самоотверженность, изгнания почёт,
Алканье славы, утешенье злобой,
Лесть вязкая на службе у врага,
Стремление к слиянию с природой,
Насилие, коварство, доброта,
Глумление над теми, кто не мы,
Над всем, что недоступно без борьбы,
Желание успеха и утех,
Рыдание, молчание и смех.
Как всё перемешалось в человеке –
Навеки ...
Путь в философию
Мне для собственной воли не выдалось дня,
Надоело бывать, где не ценят меня.
Всем обязан, ни разу не взявши взаймы,
Я в долгу у друзей, у родных, у жены.
Вечно занят, как будто мне нечего есть,
Я мечтаю без спешки за книги засесть,
Отпустите грехи обязательств – оков -
Завалю вас томами хороших стихов.
Поворотов судьбы изучая следы,
Одолею озноб ожиданья беды,
Отрешусь от соблазна взглянуть на итог,
Сбросив истины боль на измученный лоб.
На излёте дороги – протяжной, прямой,
Возвращаясь из жизни далёкой домой,
Встречу мудрость, с которой судить о житье
Я смогу, балансируя на острие;
И философом стану незаметно для всех...
И Омара Хайяма мне приснится успех.
Диалектика
Спортсмен бежит быстрее, чем когда-то,
и музыканту - в прошлом равных нет,
и кажется мне очень языкатым
родившийся после меня поэт.
Стремительно взлется по спирали,
потомки слышат микроголоса:
вас, внуков, ждут немыслимые дали,
но космос начинался с колеса.
Картина
Маме посвящаю
Старый холст на теневой стене,
Нерожденному уже был близок мне.
Много лет бесхитростный пейзаж
Украшал наш немудрёный антураж.
Театр действий судьбами вершил,
Холст им декорацией служил,
А спектакль взволнованно звучал
И свидетеля в углу не замечал.
Тяжелела рама над гвоздем,
Будто намокала под дождем,
И тускнели переливы дней
Бурной биографии моей.
Снится мне, ушедшему, пейзаж –
Речка, чьи-то кони, дикий пляж,
Паутина тонких кракелюр,*
Лампы свет и желтый абажур.
* Кракелюры — трещины, появляющиеся со временем
на картинах, написанных маслом
Весь этот мир - как на ладони
Паранормален мир суровый,
И мы, на мистику ворча,
Реинкарнаций жаждем новых,
Гадаем тайно по ночам,
Осмысливаем, что неясно,
Не веря, но надеясь: вдруг!?
Теряем время понапрасну –
Гаданья лгут, смущая дух.
Что там сокрыто за вратами?
Как намагниченные мы...
Планеты гонятся за нами
В тиши космической волны,
И нет спасенья от погони,
Под лунным светом – суета…
Весь этот мир - как на ладони.
…жаль, что не видно ни черта.
Эзотерическое
Кто на закате отпущенных лет
Мне пролонгирует старый билет?
Кто напитает меня эликсиром,
Чтобы, мудрее расходуя силы,
В магию тела, как кокон, укутан,
Снова пройти мне знакомым маршрутом?
Чью-то энергию чувствую рядом,
Свежесть живительного водопада,
Пульс, наполняющий жизни струю, –
То, что продлит собой песню мою.
Дискобол
Мне дискоболом стать необходимо,
Чтобы метнуть небесное светило,
Крадущее у солнца свет ночной,
В галактику иную...
Что со мной?!
Я с детства ненавижу этот диск –
Бездушный, бледный...
В нём презренье, риск
Для нас, живущих под холодным взглядом...
Ползёт, как тень, и постоянно рядом.
Своими фазами сдвигает нас с ума,
Нет ясности – одни полутона,
И царствует недобрая ведунья,
Несчастья посылая в полнолунье.
Не для любви Бог создал это диво –
Достаньте мне Луну...
И я, счастливый,
Дотронувшись губами до распятья,
Избавлю вас от лунного проклятья...
Вращение
Жизнь – словно шар‚
что вниз неосторожно
Бежит стремглав‚ успехами пыля‚
События неся по бездорожью
К последней‚ нижней точке бытия.
Шар катится‚ неизлечимо ранен
Рассчитанной инерцией беды,
И розы алые цепляются шипами
За гладь стекла‚ податливость воды.
Шар катится‚ и таинство участья
Тревожит неизбежно каждый дом‚
Перемешав в избытке сладострастья
Осколки лет и судеб бурелом.
И в мареве‚ подвластные вращенью‚
Несёмся мы по Млечному Пути‚
Не требуя последнего прощенья‚
Не ведая того, что впереди.
Конспект беседы с Александром Мирзаяном
Тема первая: эмбрион за 270 дней проходит все стадии эволюции, таким образом покрывая временное расстояние, равное тысячелетиям.
Новый, не присущий какой-либо этнической группе людей ген за сравнительно короткий исторический промежуток времени становится достоянием всей этой группы.
Человеческий эмбрион, начиная с ранних стадий развития, слышит звуки, исходящие снаружи, и, таким образом, ещё находясь в утробе матери, уже постигает окружающий его мир, причём, со скоростью, соответствующей скорости протекания собственного времени.
Тема вторая: Язык создаёт нацию. Поэт, ведомый рифмой, зачастую предвосхищает умозаключения философов.
Государство строят Самодержец и Певец.
Рождение Интеллекта
За чуткой перепонкой живота,
войдя через заветные врата,
уютно разместилось Семя.
Таясь до срока в сумерках пролога,
Оно, одобренное Богом,
несёт к развязке Собственное Время,
которое с завидным постоянством
по искривлённому объятием пространству
мчит за грядущим
по пятам веков,
приравненных ко дням
извне.
Знакомый почтальон
разносит ген по рекам поколений,
И эмбрион
в тисках мгновений
музыки и слова,
как пыльцу,
любовно собирает по крупицам
свой интеллект,
чтобы потом, к концу
немого заточенья, насладиться,
как вином, нектаром знаний…
И, умножаясь новыми друзьями,
опять разумным семенем пролиться
за чуткой перепонкой живота.
Рождение Державы
Глагол и нота – ночи напролёт
рождается грядущего основа;
Настанет день,
когда поэт споёт,
строкой ведомый.
Дерзновенно слово...
Ведут историю по рытвинам веков
размер и интонация стихов.
Язык
великой пьесы многоактной
определит понятием абстрактным
пророчество – плод неустанных дум;
Столетие спустя оно придёт на ум
философам как истины венец:
Держава – это Самодержец и Певец.
Две строки Саади
Прочёл я жизнь длиною в две строки
На дальнем берегу в прохладе вязов.
Движения полны, как две реки,
Сверкали строки россыпью алмазов,
Восточной вязью переплетены,
Метафорами влажными увиты ...
Русалок тени, нежны и бледны,
Меж скал ныряли, как метеориты.
Всего лишь две строки мне подарил
Ума насмешливого тлеющий огарок.
Седой орёл над вязами парил
И всматривался в игрища русалок.
Дорога
«Дорогам нельзя научить,
их можно только пройти».
Из философии Дзен
Пройди меня – дорога попросила, –
Усталый путник, ты поймёшь потом,
Какое счастье и какая сила
Пройти меня и возвратиться в дом,
И озарённым мудростью скитанья,
Ради чего под солнцем стоит жить,
Любить меня до полного слиянья,
Постигнув то, чему не научить.
На каждое горе…
На каждое горе есть большее горе...
Но надо держаться за нить,
Наплакавшись вволю, принять свою долю
И губы в улыбку сложить.
С судьбою не споря – на то Божья воля
Рассветом плеснуть на закат –
Испей своё море, пройди своё поле...
Поля есть длиннее стократ.
Мозг Homo
По Рону Хаббарду
Я нити мыслей в косу заплету –
Тугую фантастическую плеть.
В руках она, готовая взлететь,
Вальсирует в тантрическом* бреду.
Обрушит неизбежно свой удар
Направленной инерции бросок
И, превратившись в чей-нибудь кошмар,
Оставит след или уйдёт в песок.
Хитросплетенье прожитых инграмм**
Упрятано за ширмой парадигм...***
Возможно ли освободить сей храм,
Избавив мозг невольника от стигм,****
И, переправившись в реальность через гать,*****
Счастливым стать?
* Тантризм – Направление в буддизме и индуизме, проповедующее
совершенствование человека на основе приобщения к тайному знанию
** Инграмма – образ-картинка, оставленная в подсознании какой-либо травмой.
*** Парадигма – пример, образец, исходная модель
**** Стигмы – Кровавые язвы, струпья
***** Гать – настил для прохода через болото
Для тех, кто умеет...
Для тех, кто умеет летать,
В вольере кромешная скука.
Для тех, кто умеет страдать,
Романс – это пища для слуха.
Для тех, кто умеет грешить,
Обман – это ложь во спасенье.
Для тех, кто умеет дарить,
Все дни, словно даты рожденья.
Для тех, кто умеет ценить,
Друзья не бывают спесивы.
Для тех, кто умеет любить,
Все женщины очень красивы.
Вечер
Мерцают догорающие свечи,
Распространяя терпкий аромат.
Легла тревога тяжестью на плечи.
Глаза устало тлеют, не горят.
Прошли восторги - всё уже старо.
Не остановит взор случайная красотка.
И кровь, что раньше грела, как вино,
Течёт лениво, медленно и робко.
Неистребимый духа оптимизм,
Энтузиазм запретного свиданья…
Как было всё давно!
И правда тризн
Жестоко сократила расстоянье
Меж мною и конечною чертой
И девальвировала прошлые ошибки;
А мысли каждодневной чередой
С лица стирают волшебство улыбки.
Из тех счастливчиков, кому досталось жить,
Никто не избежит телесной муки,
А интеллект - так тот молчит от скуки,
И нет вопроса: быть или не быть ...
Жизненный опыт
Ребёнок падает со стула,
Чтоб чувство меры в нём проснулось,
Для осознания вины,
Что ему крылья не даны.
Ему же суждено влюбиться
И заново взглянуть на лица,
Потом напиться в первый раз,
Забыв родителей наказ.
Залезть в долги неосторожно
И дать взаймы, кому не должно,
Терять и находить друзей,
Чтобы на йоту стать мудрей.
И после прожитых фиаско
Определится зримо, ясно,
Что, как водица из колодца,
Великий опыт достаётся
Ведро к ведру...
Скрипи криница,
Дай вдоволь страждущим напиться.
Весенняя воля
В небе реактивный самолёт.
Глубину шальной весенней воли
Серебром пронзая, словно воин,
Молодой ликующий пилот
Пишет со стараньем имя «Оля».
Мне стальные крылья не даны,
Виражи, отвага – всё иное.
Но могу, зарифмовав былое,
Увлажнить свидетелей весны –
Милые глаза...
Одной строкою.
Весна
... из джунглей памяти моей,
желая мне добра,
явилась суть простых вещей,
потерянных вчера.
Анатолий Берлин
Весна подкралась чудом струй,
Волнением во сне,
Твой прошлогодний поцелуй
Напоминая мне.
Коснулась выбритой щеки
Пронзительным лучом,
Потом проникла в сундуки,
Открыв своим ключом.
Достала хлам ушедших дней
И выцветших картин,
Несуществующих людей,
Остатки бригантин.
Из джунглей памяти моей,
Из ссылки, из глуши
Вернула суть простых вещей –
Несметные гроши.
Друзья придут
...тянется очередь за неизбежным
А. Берлин
Жизнь полосатой лентой вьётся,
То загрустит, то улыбнётся.
Её плоды срываем вместе
В короткой красочной фиесте.
Полны надежд, любви, желанья
И счастья недопониманья,
Что годы капают, как капли,
И родники почти иссякли.
Когда однажды, в день ненастный
Вдруг жить покажется напрасным,
То вместе с горечью и болью
Придут друзья...
Не для застолья.
Он мог бы жить
Четвёртый час на операции
Лежит больной меж двух миров.
Проводит мозга трепанацию
Бригада лучших докторов.
Случайные по жизни люди
Ждут результатов у дверей.
Не молят Господа о чуде
Две пары губ родных детей.
Он мог бы жить...
Больничная палата
Смерть – это стрела, пущенная в тебя,
а жизнь – то мгновение, что она до тебя долетит.
Аль-Хусри
больничная палата...
стерильность и уход,
лекарства, иглы, вата,
заведомый исход –
…так тают незаметно,
леченью вопреки,
любимые посмертно
старушки, старики.
подводятся итоги,
доигрывают роль –
роняют некрологи
естественную боль.
а то, что неизбежно
случится умереть, -
фатальная прилежность
природы – круговерть.
и нет пути обратно
от старца до юнца...
больничная палата –
предвестница конца.
Капель
Зависнув на мгновенье, будто каясь,
Тугие капли падали, стуча.
С намокших кружев нехотя срываясь,
Они взрывались, ярко трепеща
Осколками проснувшейся капели,
Сменившей ледяные чудеса.
А брызги лишь мгновение горели,
И, радугой искрясь,
слепили нам глаза.
Немногие из нас, сорвавшихся изящно
В небытие (или в иное бытие),
След оставляют радужный, как счастье,
Как спелая капель на хрустале...
Курс лечения
Бежать от мира‚ от суеты‚
Ненужных правил‚ убогих мнений‚
Духовной спячки и нищеты‚
Зависимости от убеждений
Глупцов, чьей армии не счесть‚
Чья похвала – большая честь…
Уйти от дел и треволнений‚
От разрушающей мигрени
Больного городского дня‚
Уйти от всех, себя кляня…
Пусть наркотический дурман
Злой воли‚ падкой на обман‚
На поощренье вечной лени
Кого-то ставит на колени‚
Но, чур, отныне не меня…
Согласьем красок‚ гаммой слова‚
Полётом звуков невесомых
И благородством юных муз
Я свой пройду леченья курс.
Людской порок
Религиям не пережить труда
боготворить Создателя и Разум.
Ничто не появилось вдруг и разом –
сотворены и воздух, и вода,
Земля, деревья, рыбы, звери, птицы,
планеты, астероиды, луна ...
Щедротами Вселенная полна –
неверующим впору помолиться.
Венцом творения явился Человек.
Адамом прародителя назвали
И Женщину ему в награду дали,
чтобы вкусить,
как сладок смертный грех.
Кто создал Бога, он чего частица?
Бог был всегда –
он изначален, Бог –
Всезнающий судья, защитник, рок,
законодатель всех земных традиций...
Но горе – иноверцем не родись –
Различны святости
у Библии с Кораном,
С безумием в долине Иордана,
где древний дух повздоривших завис,
Где миром никогда не разрешится
святого места мудрость и покой,
И Богу предначертано судьбой
своих детей дерущихся стыдиться.
Замаливает мрак людских пороков
религия – сплетение страстей,
И вновь невинных женщин и детей
дыхания лишают раньше срока -
За веру, землю...
Слёзы на ресницах
У протестантки –
протестует дух,
Католиков грозит сомкнуться круг,
закрыв ещё страдания страницу.
А в мусульманском мире свой успех:
Ислам развил крикливую активность,
Рождаемость растёт и агрессивность,
и чёрных просвещают, в чём их грех.
Не жгут сегодня ересь на кострах,
но вера доминирует веками
Над жизнью, фанатизмом и умами,
вселяя уважение и страх.
Противоречий яркие зарницы
огнями полыхают там и тут,
А проповедники к достойному зовут –
нам ближнего любить и зла стыдиться.
Внимает паства музыке внушенья.
Что остаётся, когда гаснет свет?
И действует ли праведный завет
с эпохи изначального творенья?
Иль Заповеди – только трафареты,
а “не убий” – лишь память о былом?
И кто доскажет исповедь о том,
что обесславлены Господни этикеты?
В газетах пишут только о войне,
насилии, преступности растущей.
Где та Любовь, Добро, что нам присущи,
и почему душе покоя нет?
Нам зло столетий Богом не простится
ни на земле, ни далее – окрест...
Пусть вразумит нас провиденья перст.
Наступит день мессии появиться.
Крысы
Ещё крепки стальные ванты,
И в рупор не хрипят команды‚
А уж вода клокочет, свищет‚
Бурлит сквозь раненое днище.
Пигмеи душ‚ гиганты бденья
Инстинктом самосохраненья
Ведомы‚ как вторым умом‚
Спешат остаться за бортом.
Не их вина‚ что судно тонет‚
Побег их чести не уронит:
Помочь немыслимо…
Хоть режь‚
Им не заткнуть собою брешь.
Мертвецким сном в угаре пьяном
Команда спит.
И капитану
Сигналы шлёт крысиный раж
Спасать себя и экипаж.
Бегут разумные созданья‚
Оставив судно на закланье‚
И как ни мерзостна их пища‚
Они не прогрызали днища.
Им нет резона гибнуть вместе…
Они одни доставят вести
Слезами убранной земле
О затонувшем корабле.
Луна, Апокалипсис
Гляжу на диска нежный горельеф –
Тревожит он моё воображенье:
Маг тёмных дел‚ пронзительных утех‚
Прохладного скользящего движенья.
То чёткий круг, то мутное пятно‚
То съеденная тенью половинка…
Светящееся бледное окно
На землю пало лунною тропинкой.
По бархату рассыпаны вокруг
Следы миров‚ рассеянных несчетно‚
Их притяженья непомерный труд
Звучит над миром бешеным крещендо.
Играя коду, вдруг сошёл с ума
Оркестр‚ измождённый до предела.
...и оборвалась бытия струна...
Но ровно дышит Мертвенное Тело.
Кто во что горазд
Единство вкусов и морали
всегда людей объединяли
то в общества, то просто в клубы,
а одиночки-однолюбы,
столпившись в группы и кружки,
лелеяли свои грешки.
Кто свято верил в быль и небыль,
себе подголубили небо
и, выпросив у Бога стронций,
отреставрировали солнце.
Плеснули краской непогоды
в лицо измученной природы
те, кто к груди её прорвался,
насиловал и издевался.
Любители гулять на воле
вдруг вспомнили про лес и поле,
и разожгли большой костёр,
кто до поджогов был остёр.
А позабавиться охотой
собрались дружно целой ротой,
а ну, ату его, а ну ...
как будто ловят сатану.
Военные – в войну играют,
самозабвенно разрушают
любые ценности, что были
построены ли, рождены ли.
И в Божьем доме помутненье –
у них свои идут сраженья,
горазда верующих рать
Армагеддоном нас пугать.
История побед, стенаний,
шизофренических деяний
вождей, насилия следы…
Земля устала от беды.
Коллекция оружия
Клинки на стене, как награды на кителе –
Холодные лезвия, твёрдая сталь,
Бесстрашия дух, гордый блеск победителей
Да память о битвах, случившихся встарь.
За правое дело, неправое дело
Стекала с них кровь на горячую твердь.
Вот кортик морской – никогда не робел он,
Нацелившись в грудь, как расчётливый зверь.
Изящная шпага – венец благородства,
Для рыцаря правды – всей жизни партнёр,
Спасённая честь, сладкий миг превосходства,
Удар! – и сражён негодяй и бретёр.
Как помнят поэты свои мадригалы,
Как память зеркал каждый образ хранит,
Так помнит металл опьяняющий алый
Застывших рубинов густой колорит.
Немало могли б рассказать раритеты,
Свидетели распрей, хранители тайн,
Но свято они сберегают секреты
Своих обладателей – Бог им воздай.
Оккультные силы не знают пощады,
Их тёмная сущность неведома нам.
Зачем мы храним эти призраки ада
И что искушаем: измену? обман?
Мне нынче не спится: коллекция в доме
Ночами летает…
Ужели судьба
Погибнуть от лезвия?… Я уже в коме?!
Тревога!
Проснитесь со мной, господа!
Кинжал
Клинки сомкнулись сталь о сталь
Анатолий Могилевский
Не защитивший правоту
и честь не отстоявший,
Кинжал остынет поутру,
азарт клинка унявши.
И смерть-старуха нагишом,
совсем не злая с виду,
Над в прах поверженным врагом
справляет панихиду.
Судьёй последним стал кинжал,
решив задачу просто:
Умелому поблажку дал,
и обоюдоостро
Стоит вопрос, что не всегда
победа достаётся
Тому, кто прав, тому, кто знал,
что кровь его прольётся.
Мой бедный Белый Ангел
Злой‚ как коршун‚ Черный Ангел –
Клюва сталь‚ крыла напор –
Белого жестоко ранил.
...может‚ месть‚ а может‚ спор.
И моей души спаситель‚
Тот‚ который день и ночь
Был мой страж‚ мой исцелитель‚
Боль не в силах превозмочь‚
Грустно у порога дома
Лег пластом.
И чуть дыша
В дали мира неземного
Устремился...
И Душа
Тихо сжалась до предела
Без его защиты впредь...
За спиной похолодело –
...то ли ветер‚ то ли смерть.
Медитация
Ты оседлал земную твердь...
В тебя вливает свет Всевышний,
И вся мирская круговерть
Становится ненужной, лишней.
Мозаику пространства вдруг
Пронизывает позолота,
В реальном мире тает звук
Симфонией единой ноты.
Сознание, чуть трепеща,
Мерцает в лабиринтах воли.
Чадит неясная свеча...
И не испытываешь боли.
Не будите спящую собаку
…perhaps it’s better not to see
and simply let the question be.
Andrey Kneller
Жизнь преподносит множество сюжетов.
Стреляя, можно ранить рикошетом
Родную душу - рок не отвратить...
И правда может медленно убить.
Мы, постигая мудрость выживанья,
Противимся привычному желанью
Вопрос поставить: «быть или не быть?»
И спящую собаку разбудить.
Вино в сосуде
Мудрец без знаний –
амфора без дна.
В ней мало пользы,
но и нет вреда.
Учёба мудрецу –
сосуду дно,
В науках бродит
истины вино.
Но знания
без мудрой головы
Заведомо опасны
и вредны.
Не сыщется
сосуда под рукой –
Вино прольётся
горною рекой.
Не говори…
О будущем друзьям не говори -
Они тебе с улыбкой не поверят.
Пророков нет ни в дружбе, ни в любви...
В конце концов, ведь это их потеря,
Когда ты, сдерживая натиск боли,
Не говоришь им о грядущей доле...
Лица
Притушите огни или свечи зажгите,
Когда в доме у вас юбилей проходной.
Нам не двадцать уже, нам не сорок, простите,
И на лицах отметины жизни большой.
Мы любили поэзию шумных застолий,
Яркость света и танцев неистовый бал.
Мы сорили годами случайных любовей,
Да и кто эти годы жалел да считал?
В круговерти работы и деторождений,
На дуэлях, где многие пали давно,
Поддавались банально процессам старений –
Дориана портрет нам иметь не дано.
Бесполезно, любуясь на выросших внуков,
Умолять календарь: мол, постой, не гони...
Просто мудрость познав косметических трюков,
Притушите парадного зала огни.
Женщины нашего возраста
Любимые женщины нашего возраста –
Морщинки у глаз, потускневшие волосы,
Зеркалу дарят вниманье с намереньем
Выйти из дома, как прежде, уверенно.
Любимые женщины, чувства познавшие,
Добрые, нежные, перестрадавшие,
Вслух размышляя над бывшими бедами,
Нашими втайне гордятся победами.
Любимые женщины... Очень красивые,
Ставшие мудрыми, значит – счастливыми:
Дети и внуки, и мы ещё в стремени,
И разговоры о прожитом времени.
Любимые женщины. Мы им обязаны
Честью, успехами, живостью разума,
Всплеском желаний и трепетом голоса...
Любимые женщины…
Нет у них возраста.
Желанье
Прошу я у Бога прощенья
За то, что зовут прегрешеньем.
И Он мне прощает пока
Нелепость простого греха,
Которому имя – Желанье...
Оно же и есть наказанье.
Умей прощать
Умение прощать...
Не всем талант подарен
Свой гнев смягчить, не отвечать на зло,
Не отворять обидам хрупких ставен
Своей души, которой повезло
Быть мудрой, щедрой, даже ироничной,
Шуметь событиями, как весенний лес,
И, улыбнувшись добро и привычно,
Проникнуть взором в глубину небес.
Умей прощать...
Мигрень
Пикантно темноту проткнув,
Луна прохладою дышала.
Фундаментальных два начала
Под звёздным крылись одеялом.
Неясной аурой блеснув,
Рождался разум, резв и чуток.
Но в мире в это время суток
Царила страсть, а не рассудок.
Контрасты начали войну,
Творцу пожаловав мигрень...
Луна бледнела, свежий день
Рождал уже иную тень.
Воспоминание о прошлом
Бутылок горлышки, как шпили
былых традиций.
О том, что люди перепили,
расскажут лица.
По улицам крадётся скорбь
в броне улитки.
Вдоль тротуаров жмётся скарб –
так, пережитки.
Приходят образы во сне,
звонит будильник.
У Достоевского в окне
горит светильник.
Неоднозначность
В колодец камнем брошенным зависнет
Начавшийся случайный разговор:
Неоднозначность – признак нашей жизни,
Природы мудрость и её же вздор,
Где ненависть, коварство и измена,
Любовь и дружба, правда на устах,
Перетасованы в порядке сокровенном ...
Мы замолкаем, попросту устав
Доказывать себе, друзьям и прочим,
Прощения просить, прощать другим,
Судить о святости в томлении порочном,
Хранить набор кощунственных причин,
Критериев, запретов, допущений...
И, удивляясь свежему лицу,
За выпивкой унылой в дни рождений
Преподносить подарки подлецу.
Нет худа…
Когда агония пройдёт,
На безграничном пепелище
Цветок лазоревый взойдёт
И сердце новый ритм отыщет.
Когда затянется дыра,
Штыком события пробита,
Поймёшь: «нет худа без добра»...
И в этой фразе – мудрость быта.
Никогда я не скитался по Руси
Никогда я не скитался по Руси,
В деревнях попутных коротая срок,
И в телеге жёсткой не исколесил
Я размытых непогодою дорог.
Не вдыхал я ароматов зрелых трав,
Не сидел, обняв дивчину, у плетня,
Никогда не ночевал в крутых стогах,
Не касался я ни сбруи, ни коня.
Не согрела мне та матушка постель,
Я уехал – и дороги нет иной...
Почему ж кричит надсадно коростель,
Остро пахнет наливною бузиной?
Оказалась неизбывною юдоль,
Что певец российской удали воспел, –
Потому в стихах залётных та же боль...
Неужели я, болезный, обрусел?
Или просто в подсознанье не стереть,
Как клюют поутру бойко караси...
По спине моей гуляет, словно плеть,
Память белая студёных русских зим.
Параллельные миры
Охровый сад на экране компьютера...
Мерная прелесть осенней поры.
Полузабытым радушием хутора
Пахнут старинных деревьев стволы.
Им, янтарём золотистым одаренным,
Не осознать электронных времён.
Свежими красками, утренним маревом
В грусть утомлённую сад погружён.
Неторопливо проходят видения,
Пятнами память приносит слова,
И смоляной аромат вдохновения
Увековечен движеньем пера...
Словно дожди, в этот мир, зачарованный
Шелестом ветра и пением птиц,
Кружевом неба и снега покровами,
Льются из космоса сонмы частиц.
Им не постигнуть согласия странного
Медленно машущих крыльями стай,
Ветхой скамьи естества деревянного,
Трости, забытой на ней невзначай.
Перевёрнутый Мир
Мир перевёрнут –
В этом нет сомнений.
Сей аксиоме очень много лет,
А у живущих
Даже сожалений
На этот счёт
И не было,
И нет.
Во мне
Синдром разбуженной собаки:
Я чувствую,
Что дно над головой,
И то, что мир –
Лишь отдых после драки,
А правда –
Это лжи большой разбой.
Но все играют
В заданные игры,
А я в тревоге
По ночам не сплю‚
И, как глухонемой,
Читаю титры
И вещих знаков таинство
Ловлю.
Мне кажется,
Что я нашёл опору,
Собрал друзей
Недюжинную рать,
Велел им сдвинуть
Мировую гору
И против стрелки часовой
Вращать.
Но тщетна и нелепа
Эскапада,
Опора – призрак,
Короток рычаг.
Гудя,
Несётся в космосе громада ...
Всё та же тяжесть
На моих плечах.
Предел
Нет для нас‚ живущих в мире знанья‚
Рубежей в Эпоху Важных Дел,
Есть один-единственный предел,
Созданный началом мирозданья.
Нам подарит случай жизнь лихую,
Чтоб её шутя употребить,
Истины несложные постичь,
Пообщаться с женщинами всуе,
Множество друзей приобрести
И, увы, стареть в нелепой гонке...
И никто не отойдёт в сторонку,
Не ответит: «Мне не по пути!»
Неизбежно тягостное бремя,
Подступает каверзный вопрос:
«Кто кого проводит на погост?!»
А последнего проводит Время.
Подлунные тайны
Хранит История секреты
Важнейших Судеб, Лиц, Имён,
И навсегда сокрыто где-то -
Убит ли был Наполеон?
И кто писал Шекспиру пьесы?
Как в лучший мир ушла Монро?
Чем братья Кеннеди, повесы,
Свой заслужили ранний гроб?
Над Элвисом зависла тайна,
Над Валленбергом, Брюсом Ли...
Правдоискатели отчаянно
В архивной роются пыли.
Не скажет правды нам Есенин,
И, зельем кровь припорошив,
Молчат пугающие тени,
Безумством гения сгубив,
Которым Моцарт был когда-то...
А яд, подсыпанный в стакан,
Сокроет смысл, причины, даты,
Прелюбодейство и обман...
Коварство управляет Миром,
Героям воздаёт сполна.
Глядит спокойно из Эфира
На землю круглая Луна.
Погоня
У каждого своя погоня.
Иной, за славою стремясь,
Лицом чтоб не ударить в грязь,
Готов главу отсечь Горгоне.
Другому женщины нужны.
За них расплатится душою.
Они так сладостны игрою,
Так восхитительно грешны.
Деньгами увлечётся третий,
Копить их будет, торопясь.
Над неимущими глумясь,
По жизни пролетит в карете.
Артерию перегрызёт за власть,
Кто сладости её алкает,
Кого, как зелье, опьяняет
Одна безудержная страсть.
И запряжённая борьбой,
Взметая пыль, по жизни мчится
За молодостью колесница
С уже предсказанной Судьбой.
...А где-то в мареве покоя,
В сторонке от больших страстей,
Ползёт без всяких скоростей
Мечта отшельника – изгоя.
Просто о жизни
«Жизнь прожить – не поле перейти»
Всё чаще и чаще на волю
Рвутся заряды тротиловые,
Когда мы бежим по полю:
Куда же, куда же, вы, милые?
Чем дальше, тем гуще залежи
Массы опасной, критической.
Взвод наш редеет, ужаленный
Волной раздвоения личности.
Короткими перебежками...
Где наши миноискатели?
Чуть оступились, замешкались –
Радуйтесь встрече с Создателем.
Ставки срываем крупные,
По полю жизни торопимся...
Мама, какие мы хрупкие –
Господу Богу помолимся.
Радуга
Из мириадов призм, спускающихся вниз,
Сквозь грозовой обвал, что ветром управляем,
В полнеба – солнца радостный каприз
Раскрыл свои врата, маня хрустальным раем.
Разложенный на спектр и преломлённый вновь,
Опять лучом он белым обернётся,
Но выданный секрет, как первая любовь,
Останется в душе и грустью отзовётся.
Не так ли наша жизнь, заведомо скромна,
Вдруг вспыхнет радугой слияния с природой?..
Но, отразившись от намокшего окна,
Умрут её цвета, растают годы.
Обманы
Блуждает летопись столетий
в калейдоскопе лихолетий,
Нам лгут бесстыдно по заказу,
по прихоти и по приказу...
Порывов праведных проклятья
и вероломные объятья,
Ничтожность клятвенного слова –
всё для Истории не ново.
Взгляните на её скрижали –
прочтёте сказку вы едва ли.
Живёт в душе её печальной
дух деградации тотальной:
В политике, делах и сексе,
в религиях, всех взятых вместе,
В сердцах, отвыкших от искусства,
забывших трепетные чувства.
C’est la vie
И всё-таки посредственность милее
Столпов незаурядного ума.
Вся мудрость Царскосельского Лицея
Давно монетой мелкой раздана.
Не удивляет усреднённый разум,
Привычно раздражает острый ум.
Я в жизни повстречал четыре раза
Властителей незаурядных дум.
И каждого из них неумолимо
Преследовал один и тот же рок:
Непонятым, распятым и спесивым
Прожить свой никому не нужный срок.
Размышление
Как счастлив я тем, что старею...
Не жертва насильственной смерти,
Я, выиграв жизнь в лотерею,
Захвачен её круговертью.
Мне так повезло насладиться
Простым старомодным уютом,
Годами ушедших традиций,
Что вытеснил бойкий компьютер.
Писать, не изведав репрессий,
Любить, не познавши измены,
Печататься изредка в прессе,
Здоровьем хвалиться отменным,
Развиться в различных системах,
Друзей обрести настоящих,
Узнать, что такое “богема”, -
Всё это мне выпало, к счастью.
Я так благодарен восходам,
Несущим меня к долголетью.
С оглядкою радуюсь всходам
Великих грядущих столетий.
Как пледом, окутанный чувством,
Сижу, размышляя о мире...
При свете мерцающей люстры
Мой разум витает в эфире.
Синдром
Во все времена и эпохи правлений
закон неизменен и ждёт проявлений,
и если лакею дать право быть равным,
то он это право применит для травли.
Чем выше ваш ранг и чем знатнее имя,
тем больше его распирает гордыня,
и вскоре кордон из расшитых ливрей
куражится всласть у дворцовых дверей.
Так малая власть развращает ничтожных,
так правда становится кривдой и ложью.
Распятый Христос в мелочах узнаваем…
Глумится толпа над царём Николаем.
Равнодушие
Меня равнодушия рай
Бесформенной силою
Давит.
Несчастье
Всё это поправит –
Ты лучше
Меня презирай ...
Под гору скользящий
Трамвай
Настиг меня
В полдень ленивый.
А ты меня
Не игнорируй‚
И руку
прохладную дай.
Реквием
Покидаешь
ристалище,
Оставляешь
товарищей,
Недописанный
ряд поэм,
Зарифмованных
в реквием.
Оступился
в краю дилемм,
Очутился
в плену проблем,
Истерзался весь –
неуверенный,
И настигла весть –
срок отмеренный.
Эпитафия для двоих
Растаяла, к истокам утекла
Коллекция счастливых лет минувших,
Окончен путь, оставлены дела,
И мы ушли, гранитом обернувшись.
Частное определение
Несут людишки гордо и всерьёз
свои несостоявшиеся будни,
Ничтожность интересов, мелочь слёз
и радости ненужных сладких блудней,
И не взлетевшие великие дела,
и жалкой недоученности признак,
И обветшалые под маскою тела,
и мир астральный – свой нелепый призрак.
Случилось раз…
Летучей тенью на исходе дня
Суровый Бог моей судьбы перину
Вдруг превратил в дрейфующую льдину‚
И ангела – хранителя огня
Моей души‚ восторженной и праздной‚
Не выпустил в полёт в тот день ненастный‚
Чем отнял радость жизни у меня.
Со стоном распахнулись ворота
Для воронья‚ насилья‚ лиходейства‚
Безумия привычного злодейства,
Спустилась мгла‚ как чёрная фата‚
K подножию утраченного счастья.
Я одиноко посреди безвластья
Влачу свои унылые года.
Цена
Не остудить полуденного солнца,
ладонями закрыв своё лицо.
Не осушить бездонного колодца,
как ни крути упрямо колесо.
Не усмирить эмоций, что однажды
прорвались, словно луч сквозь облака.
Не утолить мужам великой жажды
Запретного –
...цена лишь высока.
Сожаление
Мне много лет, и я в свой день рожденья
Не так уж бодр, не тот энтузиазм,
И лучшие мои стихотворения
Давно забыли творчества оргазм.
Пишу о том, что не сложилось в жизни
Стать музыкантом, и немного жаль,
Что при моем разумном оптимизме
Молчит в углу расстроенный рояль.
Реинкарнации дождусь, живя достойно,
Взлечу, скользнув по клавишам рукой,
И зазвучит негромко и спокойно
Этюд Шопена вечной чистотой.
Последний миг“
…от смерти нас отделяет лишь
один-единственный несчастный случай”.
Из философии Дзен
Этот миг не последний ли в жизни?
Сколько капель в сосуде ещё?
До моей преждевременной тризны
Дай уткнуться в родное плечо.
Если Бог начертал изначально
Долгим веком меня одарить,
На плечо твоё, будто случайно,
Слезы счастья позволь уронить.
Пусть
Бремя тяжких забот
на плечах унесёт
злой судьбы поворот –
мой летальный исход.
Пусть уложат меня
в сень прощального дня,
пусть закончится бред
неистраченных лет,
пусть покой обретёт
перекошенный рот,
пусть закончится боль,
доиграется роль,
на излёте пути
помогите уйти.
А пока есть слова
и светла голова,
мой корёжится мозг
под ударами розг,
моё тело саднит,
лижет сердце артрит,
метастазов полки
расставляют силки.
Я немногого жду –
успокойте жену,
замолите грехи,
дочитайте стихи.
Пусть прощания грусть
будет светлою.
Пусть...
НАЧАЛО
I Понтий Пилат
«... жестокий пятый прокуратор Иудеи,
всадник Понтий Пилат».
М. Булгаков
«Что Истина?!
Ты должен знать ответ... Я был бы рад
Понять, кто ты, Мессией нареченный,
И в чём ты, проповедник, виноват
Перед народом соплеменным?
Зачем Искариот – твой ученик презренный,
Предательства переосмыслил грех?*
Ты нужен им, но только убиенный,
Затем, чтобы развеять твой успех!
Ты смуту сеешь среди вся и всех –
И в том причина гнева иудеев...
Что проповедуешь ты, странный человек?
Безмолвствуешь, пред будущим робея?
Ведь знаешь наперёд, что на кресте я
Велю распять, как тех ворюг и мразь,
Тебя – пророк из Галилеи...
Мой перст и взгляд сверлящий – это власть!
Толпа враждебная, как вороньё кружась,
Клокочет, предвкушая представленье...
Яви им чудо: пусть цветут оливы!..
И я, клянусь, назначу справедливый
Вердикт, достойный сана моего!
Но ты молчишь... Бич самоотреченья
Избрал ты для себя, а мне клеймо
Проклятия вовеки суждено!
Мне – прокуратору, наместнику Тиберия,
В игре непрошеной нести страстей ярмо.
Обязан буду не тебе ли я,
Что, дав зарок, прерву изготовление
Монет, на коих я изображён?..
Ты не вершишь чудес по принуждению?
И у тебя имеется резон
Пойти на муки, искупая грех людской?
На крест взойти!
И вправду ты святой?!..
Я принимаю, праведник, с трудом
Твоё желание и волю быть распятым;
Жестокосердной волею объятый
Пусть возликует в этот час Синедрион.
Кто б ни был ты, Исус, на самом деле,
Пора судьбу решать – конец недели...
Мне руки не умыть, традицию храня,
Весь мир сегодня смотрит на меня...
Что Истина?
Мне истину открой!»
* Иуда Искариот (авт.) «Смерть органически завершала земной путь Учителя, своею кровью искупавшего грехи людские. Его смерть нужна была миру, Иуда понял
это и взял на себя роль орудия Божьего Провидения. Он понимал, что человечество проклянёт его, но он понимал также и то, что Иисус – Сын Божий, нуждается в его помощи и поддержке. Именно вера и любовь к Учителю толкнула его на содеянное им, на так называемое «предательство».
Сергей Михайлов «Оправдание Иуды или
Двенадцатое колесо мировой колесницы»
II Голгофа
И, неся крест Свой, Он Вышел на место, называемое
Лобное, по-еврейски Голгофа; там распяли Его…
Евангелие от Иоанна
На лобном месте тлеют артефакты.
Голгофой прозванный на языке иврит,
Печальный холм похож на череп гладкий.*
Преданием здесь каждый камень дорожит…
Бичи свистели
всхлипывая, каясь...
По скорбному пути Господня длань
Вела Спасителя...
И, медленно ступая,
Царь Иудейский* нёс свой крест на казнь.
Две женщины-еврейки на пути
Ему напиток терпкий из растений
Учтиво протянули – чтоб спасти
От страха и от тяжести мучений.
Окинув взглядом милосердья руки,
Солдат, учеников, толпу окрест,
Губами серыми от запредельной муки
Отверг он тёплый материнский жест.
Так повелось – во все века пророков
Казнили за отступничества грех,
Им были предначертаны дороги
Страданий, мук...
Опережая век,
Философы – создатели учений,
Раскрыв до срока тайны бытия,
Грядущие будили поколенья,
Идя стезёй гонений и огня.
И плоть свою, и страх перед расправой
Безропотно несли на эшафот...
Откуда смертным знать, что узник тот,
Кто их любя всходил на крест Варравы,
Бредя покорно, будто агнец Он,
Был новой Верой, посланной Отцом,
Что Проповедник мудрый тот, который
Судьбу предвидел, как свершённый факт,
Знал наперёд, что Он играет акт,
Поставленный Всевышним Режиссёром…
* Считается, что своим названием Голгофа (череп) обязана черепам, которые складывались на месте казни преступников в древнем Иерусалиме,
а также своей формой, напоминающей череп. Также существует предание, что на месте Голгофы некогда был похоронен Адам.
** Табличка на груди у Христа гласила: «Иисус Назарянин, Царь Иудейский». На протесты Синедриона Понтий Пилат ответил: «Что я написал, то написал»
III Реплика Бога
... так возлюбил Бог мир, что отдал
Сына Своего Единородного…
Иоанн 3:16
В Истории всему своя цена:
Идеям, власти, вере и пространству.
Распятие Христа
есть жертва – не вина…
Мой избранный народ,
Мне нужно христианство!
Жестокий мир – приверженец резни,
Родится вскоре;
Только иудеи
Не будут в состоянии одни
Уравновесить мощь чужой идеи.
...раскрыл я тайну – вам её хранить!
– И тянется с тех пор
невидимая нить...
IV Эпилог
И тянется с тех пор невидимая нить,
Соединяя веру и науку.
Мы рождены иначе мыслить, жить –
Мы эзотерике протягиваем руку.
В религиях, по сути, есть один
Фундамент.
Ритуалы поклонений –
Лишь следствие немыслимых причин,
Нелепые различия учений.
Погружены в себя,
Но выйдя за предел
Реального,
мы ищем Высший Разум,
Мы – часть его и тайна бытия,
Созвездье антител
в мгновенных фазах –
Несём сквозь трансценденции* проём
Первичное сознание своё.
* Трансценденция - переход из сферы посюстороннего в сферу потустороннего
ЭТЮДЫ
Этюд в движении
Сквозняк скользнул, свечу задув,
И дверью хлопнул на прощанье,
Оставив нам воспоминанья,
Былых проказ уснувший дух
И счастье детства умыкнув.
Пылинок рой в луче дыры
Упал на правила игры –
Листок тетрадный с глупым текстом...
И то, что было райским местом,
Оскалило свои углы…
Этюд маслом
Закат лампаду притушил
и на картине проступили
Остатки розовых вершин
и силуэты древних шпилей.
Подкралось, спрятавшись за дом,
луны всевидящее око,
Мой город, пахнущий дождём,
царит во мгле
мерцаньем окон.
Лубочный этюд
Нам давно обрыдло
в битвах и труде,
Хочется, где быдло,
где в полях амбре,
Где в ночной кадрили
всадник проскакал,
Ухнул громко филин
и захохотал...
Дьякон на пригорке
трубку раскурил:
Табачок-то горький –
знать, перемудрил.
Монастырь ковровый –
писаный лубок -
Впал в средневековый
предрассветный шок.
Лики Божьи томны –
молят, глядя в небо,
Чтобы у Мадонны
сын евреем не был.
Леший лапу лижет,
в волостях суббота,
Подойди поближе –
чу ... рыдает кто-то...
Этюд о будущем
...Закат дрожит;
Укрывшись медным тазом,
Земля в угарном кружится бреду.
Вновь, пробудившись восходящим газом,
акселерированный человечий разум
заполонит насилия среду.
Приговор
В минорном пламени свечи
Сгорает память.
Миноры жёлтые лучи
Восход багрянит.
Не принимаются всерьёз
Метаморфозы.
Мир не желает видеть слёз
Смертельной дозы.
Дезинформации поля
Лелеют всходы.
Взрываясь, корчится земля
От непогоды.
С её лица исчезли семь
Цивилизаций!
И снова застит злая тень
Рассудок наций.
Уже совсем недолог путь
До эпилога...
Позвольте вечности глотнуть.
...в дорогу...
Птица
Углом крыла зависла птица.
Сквозь тени туч
Диагонально к ней пробиться
Стремится луч.
Из взорванного водопада –
На землю пыль.
Фантасмагория заката ...
Картина – быль.
Благоговение
Музыки классической пассажи,
Мастеров полотна в Эрмитаже
Породят эмоций совершенство
Со слезою чистого блаженства.
Вспыхнет и умрёт, не долетев,
Искорка внезапного прозренья
О безумии и роли Провиденья,
Гениальности простейшего мазка
По шершавой вечности листка.
Близость
Ветра
порывом задует свечу.
Верить
в реальное счастье хочу…
Взглядом
сомненья мои разреши.
Рядом
дыхание близкой души.
Зависший этюд
Порыв пленительного станса,
Звук «Интродукции» Сен-Санса...
И скатится слеза в тиши
На пианиссимо души.
КАТРЕНЫ
Четверостишия
***
Неясен миг рождения души.
Она прикована к истерзанному телу,
Являясь до поры водоразделом
Простых миров: Дыши и Не дыши.
***
Как бессмысленно и банально
От единственной крошечной лжи
Разбивается мир хрустальный,
Звонкий мир непорочной души.
***
Когда затянется дыра,
Штыком события пробита,
Поймёшь: «нет худа без добра»...
И в этой фразе - мудрость быта.
***
...ведь не придёт безумная идея
Под хупой обвенчать не иудея,
Сыграть концерт с оркестром, нот не зная,
Запрячь Пегаса впереди трамвая...
***
Жизнь преподносит множество сюжетов.
Стреляя, можно ранить рикошетом
Родную душу - рок не отвратить...
И правда может медленно убить.
***
В предчувствии близкой любви
К сидящей со мной vis-a-vis,
Глаголы вдохнув через грудь,
Я выдохнул сладкую грусть.
***
Зал изумлённый утонул в стихии
Нахлынувшей внезапно эйфории,
И окунул сознание в мираж
Каллиграфически исполненный пассаж.
***
Поэт, сражённый стрелами Амура,
Богине посвящает стих нетленный...
Художник в обнажённую натуру
Влюбляется глазами... постепенно.
***
Заслушавшись Лунной Сонатой,
Забудем, что я виноват и
Что век нашей дружбы прекрасной
Вспугнул полушуткой напрасной.
***
Изгибы чаек‚ пустынный пляж,
Бесплотность пены‚ крутые волны,
Надежды парус – морской пейзаж...
Глаза Марины слезами полны.
***
Кружит скучный самолёт
Над моим терпеньем,
Жизнь нечаянно пройдёт
За буфетным бденьем.
***
Любви считали мы года,
Как узелки на нитке тонкой,
Но грустно била о борта
Волна судьбы у самой кромки.
***
Когда сдаёмся, мы заканчиваем жизнь,
И забываются глаза усталым взором,
Становятся не интересны рубежи,
И сумерки глядят на нас с укором.
***
Меж датами рождения и смерти
Шлифуется надгробная плита...
Историю предельной круговерти
Расскажет нам короткая черта.
***
Мы попиваем день за днём
Хмельную брагу дней рождений,
И лишь под старость узнаём,
Что перепили наслаждений.
***
«На своя» всё вернётся круги:
Что не в споре рождаются истины,
А рождаются в спорах враги,
Спрятав слово за задними мыслями
***
Не доверяя жесткой правде,
Мы ускоряем жизни ход.
Нас, как шары в большом бильярде,
Нещадно друг о друга бьёт.
***
Не зря евреями от древнего колена
Писание ведётся справа влево,
И мудрецы, толкуя свой Талмуд,
По строчкам пальцем бережно ведут ...
***
Нелегко взлететь над миром серым,
Воспарить частицей мирозданья,
Приобщившись к множеству примеров
Единенья плоти и сознанья.
***
Мы, постигая мудрость выживания,
Противимся привычному желанию
Вопрос поставить: «быть или не быть?»
И спящую собаку разбудить.
***
Не пройденной дороги манят веси,
Непознанным лишеньям не бывать,
И ереси потом чуть больше весят,
Чем разума сегодняшнего стать.
***
Поверил в единого Бога,
Не вторя ни торе, ни ведам.
К закату спустившийся с неба,
Крылом меня ангел потрогал...
***
Жизнь, отданную за царя,
Не назовёшь прошедшей зря,
Но вызывает ряд вопросов
Жизнь, брошенная под колёса.
***
Я хамства не люблю, пижонства,
Завистливости, фанфаронства,
Враждебности, амикошонства,
Обмана, лести, солдафонства...
***
Прилежно я лечу своё давление,
К сердцебиению прислушиваясь вновь,
И нахожу унылой цель творения...
Зачем по жилам я гоняю кровь?
***
Пусть ветрами развеет терзания,
Что когда-то не знали границ –
Отодвинется в подсознание
Боль прочитанных сердцем страниц.
***
Упорством добываются победы,
Всё чаще вдохновенью не до сна,
Нам достижений потолок неведом
На взлёте перегрузок и ума.
***
С годами жизнь даёт немало трещин...
Что нам дозволено на склоне лет?
Коль повезёт, то лёгкий диабет
И лысины, чтоб отличать от женщин.
***
Я был тогда в возрасте внука –
Базука, ранение, срок...
Как старая гильза, наука:
Не ешь перед боем, сынок...
***
Я сумел уложить до утра
Размышления в ниточки строчек.
Ночь нередко бывает добра
К исполинским трудам одиночек.
***
Не подождав, чтоб солнце закатилось,
И грозовую утерев слезу,
Холодное небесное светило
Похитило дневную бирюзу.
***
В городе‚ холодном от дождей‚
Женщина с глазами цвета мирта‚
В жизнь мою внесла изящность дней‚
Мягкость ренуаровской палитры.
***
Густою вьюгой счастье запорошило,
А шарик хоть и медленно, но крутится...
Я пожелаю вам всего хорошего,
И будем вместе ждать, доколе сбудется.
***
Вспомните нас - пожалейте,
что мы от вас уезжали...
Мы б вам сыграли на флейте,
Мы б вам на скрипке сыграли.
***
Сердце "вечного жида"
Помнит и боль, и гнев,
Ужаст геноцида,
Страх пустыни "Негев"...
ЛИРИКА НА КОНЧИКЕ ПЕРА
Осень
Какая медленная осень...
Позёмка снегом медь волос
Засыплет позже.
Нынче озимь
Смиренно дремлет.
Стук колёс
И перекличку будней дальних
Покоит память...
Звон печальный
Буравит остриём гвоздя.
А солнце низкое и злое
Следит и тащится за мною,
Теней проклятье громоздя.
Ты, опостылевший дневальный,
Владыка, золотой шаман,
Метни холодный луч прощальный
На мой нательный талисман.
Пейзаж с видом на море
Стоял, насупясь, бор дремучий,
Шептались сосны под горой,
И, пригорюнившись, над кручей
Сидели молча мы с тобой.
Пейзаж казался сонным, грустным,
Не стоющим и пары крон,
Хрестоматийно парус гнулся
В тумане моря голубом.
Луна – белёса, круглолица –
Наш залила ночной пожар,
Парила над водою птица,
Над лесом поднимался пар,
И колея, как две оглобли,
Тащилась через перевал;
Прохладный бриз под чаек вопли
Погнал по кронам свежий вал.
Молчание... Забыты напрочь
Движенья рук, дыханья зной...
Мы повзрослели ровно на ночь,
Скрепив союз зарёй одной .
Акварель
Ручеёк родился из дождя,
замокрилась зелень под ногами,
листья отставного сентября
в ворожбе бесшумного огня
догорают в необъятной гамме
красок буйных вперемешку с днём,
робкой тени от сухой осины
и крикливой стаи журавлиной,
рваных туч, разбросанных кругом,
и воспоминаний о былом.
... всё осталось милым и родным,
вечным,
но уже не молодым.
Ровесникам революции
Моим родителям посвящаю
...Но кони – всё скачут и скачут.
А избы – горят и горят.
Наум Коржавин
Может, хватит скакать, ретивые,
На горящие избы смотреть?
Кто припомнит, как сивыми гривами
Обернулась живая медь?
Пробежали за конским топотом,
Потушили костры невзгод,
Много лет голосили шёпотом,
Под оркестр ликовал народ.
Вам несладкая доля досталась –
Лишь сварливые роли играть.
Может старость, а может, усталость…
Я люблю вас, отец мой и мать.
Посвящение
Поколению наших родителей ...
В архивах наших милых долгожителей
коричневатых фотографий вензеля.
Как молоды ушедшие родители,
оставившие линию огня.
Соединившись с теми, с кем расстались,
не торопясь – у вечности в плену,
Про внуков, как когда-то про медали,
они историю расскажут не одну.
Их время не состарит ни на йоту,
в раю грехи земные прощены;
Им бы сейчас винтовку, да в пехоту ...
но нет баталий в царстве тишины.
Мне велено занять передовую,
чтоб грудью заступиться за детей,
И перед ротами надгробий я гарцую,
смиривши норов лошади своей.
Аллюр минут
Нравоучительны невзгоды
прошедших лет.
Как маяки, нам в непогоду
бросают свет.
И на вопросы бытия,
что нас гнетут,
Задержит мудрые объятья
аллюр минут.
Идеалистическое
Попусту я дней своих не трачу‚
Сани жизни мчат меня к удаче.
Реет добрый ангел надо мною‚
Ясный‚ как сиянье под луною.
А над миром кружатся ночами
Беды с воспалёнными очами‚
Нисходя на головы прохожих…
Как меня несчастья их тревожат!
Ангел мой, давай без перебранки
Каждого подсадим в наши санки.
Над холмами‚ сочными от снега‚
Окрылённые, мы предадимся бегу.
Замелькают избы огоньками‚
Торопясь за мчащими санями.
Полетим в страну, где нет порока,
Нет ни Запада, ни Юга, ни Востока,
Где смеются взрослые и дети,
Где у каждого на ласковой планете
Бьётся у нагрудного кармана
Ангельское сердце без изъяна.
В Европе
Дождём размыты силуэты,
неразличимы лица.
Бредут, как призраки, поэты
по улицам столицы.
Река зонтов, видавших виды,
как по лужайке тропка.
Расплёскивают свет софиты
над тенями барокко.
Неповторимым обаяньем
семья балконов важных
утяжеляет лица зданий,
холодных и вальяжных.
Ласкает моросящий ветер
пастельные полотна.
Уютный эркер чист и светел.
...мост, площадь и колонна.
Великий Каньон
Художник слова чувствует бессилье,
Взрывая свой словарный арсенал.
Здесь не слова помогут – только крылья,
Но ангелом поэт пока не стал.
Его удел – немое восхищенье...
Вне времени над пропастью стоять
И берега великого ущелья,
Ликуя, резвым взором обнимать,
Осмысливать природы катаклизмы,
Песчинкой в мироздании светясь,
И верить в чудо, в бесконечность жизни,
В них тайн земных улавливая связь.
Река в долине, словно нитка шерсти,
Вся геология Земли – на срезе круч...
С потоком воздуха играет планер дерзкий,
И тень на скалах прожигает луч.
В кафе
Два милых ангела в кафе
Щебечут дружелюбно.
Таких на аутодафе
Палач казнил прилюдно.
Сжигали на кострах блудниц,
Поверив в святость кары,
За красоту их тонких лиц
И колдовские чары.
Средневековья грозен быт:
Огонь, мечи и плети.
Но наказанье не грозит
Сквозь тьму тысячелетий
Двум ангелам, что кофе пьют,
Касаясь ртом блаженства.
И эти несколько минут
Являли совершенство,
Отдохновения момент
За разговором праздным.
Но дожидался их клиент
В автомобиле красном.
...Не надо про Париж
Красивостью столиц –
не удивишь,
Не утолишь
восторженностью
жажды,
В счастливом детстве
я любил Париж,
Его галантный стиль многоэтажный.
Ему я посвящал свои стихи,
лиризмом наполняя их строенья,
И рифмы,
упоительно легки,
Вдыхали шарм
в мои стихотворенья.
Уже давно во снах
не вижу крыш,
И не сижу в бистро,
когда мне грустно;
А потому,
не надо про Париж –
Любви не возвратить
приливом чувства.
В кругу семьи
Телевизора экран в домах синеет,
И ребёнок на диванчике седеет,
Между тем, альянс души и плоти
Как вода, в сухой песок уходит.
Людям поразить друг друга нечем,
Скукой обдаёт ненужный вечер,
И несёт разнузданный экран
Лёгкий наркотический дурман.
Сколько книг остались без прочтенья,
Сколько муз погибли без почтенья,
Заменён общения глагол
На стрельбу, на сплетни и бейсбол.
В стороне остались суть явлений,
Аргументов шпаги, пики мнений,
Несогласье звонких голосов,
Радость нeрастраченных часов.
Слушая птиц
Я песнями дышу, как воздухом лесным
после грозы.
Могучего оркестра
литавры стихли.
Царствие весны,
которое капелью неуместной
от птичьих отвлекает голосов,
позирует в подтаявшем наряде.
Здесь, в гамме нескончаемых часов,
мне птичий щебет темою приятен.
И, наслаждаясь звуков торжеством,
я с грустью вспоминаю отчий дом.
Чакона Баха
Дорогому другу Даниилу Шиндарёву,
одному из Золотого поколения скрипачей двадцатого столетия
Гварнери звук,
изгиб руки в лучах софитов,
Седая голова, стаккато, Бах,
И заключительная часть партиты,*
И лёгкая улыбка на губах.
Вибрации в плену
чувствительной ладони,
Взлетающий смычок неумолим,
В руках солиста – торжество гармонии,
Движение, закованное в ритм.
Вершина музыки, момент апофеоза,
Вкус тонкий, словно мейсенский фарфор...
Мы слушаем Маэстро, виртуоза...
Играется Чакона ре минор.
* партита – разновидность сюиты,
отличающаяся полифоничностью звучания
Войди в мой дом
Войди, мой гость, стряхни житейский прах
и плесень дум у моего порога ...
Максимилиан Волошин
“Войди, мой гость, стряхни житейский прах
И плесень дум у моего порога”...
Пускай готовит долгая дорога
Извивы, утаённые от Бога,
А ты, мой друг, замешкавшись в сенях,
Оставь в углу свой посох и свой страх.
Ты будешь счастлив временным блаженством,
Уснёшь, и в ретушированных снах
С лукавою улыбкой на устах
Отрада явится тебе в наряде женском.
Дохнёт волной каминного тепла,
Укутает уютом жуть ночную
И, отодвинув полог от окна,
Посеребрит рассветом тьму тугую,
Прольётся свежестью, как музыка в строках:
«Войди в мой дом, стряхни житейский прах».
Глубины
Порывшись в архивах души
В поисках клада во мне,
Я обнаружил гроши,
Лежащие в иле на дне.
Мне трудно понять самому –
Ведь должен же быть сундучок! ...
Всё шарю и шарю по дну,
Уже изготовил крючок.
Природа, что тайну хранит,
Меня повергает в испуг,
Наткнулся на скальный гранит -
И тщетно царапанье рук.
Несметным количеством дней
Был оторочен мой путь…
Сокровище жизни моей –
Моя многоликая суть.
Больной лес
Стоят деревья рыжие…
Не рыжие, а ржавые,
Не ржавые, а мёртвые...
Кто выбрал им судьбу?
А, может, всё же выживут
Гиганты величавые,
Над горем распростёртые?...
А лес стоит в снегу.
Волна
Волна литая, шумом подогрета,
Взмывает вверх, готовя свой бросок.
И перед буйством дерзкой силы этой
Не устоит заносчивый песок.
Волна мечтает, набирая силу,
Поспорить с неприступною скалой,
То выгнувшись изящной полулирой,
То рухнув мощной глыбой водяной.
Намереваясь берег отодвинуть
Маниакальной яростью воды,
Упругий гребень за спину закинув,
Ликует в предвкушении беды.
Но, захлебнувшись отходящим валом,
Перемешав песчинок якоря,
Под взглядом тёмной тучи – зазывалы
Разбрызгивает синие моря.
Второе прощание
Дяденька, можно я с Вашей тарелки доем?
(вопрос, заданный автору в кафе на Невском
проспекте, 1993 год)
Не бьют Куранты -
Лишь капли бьются о стекло,
Поникли банты,
Вокруг пустынно и темно.
Мосты повисли,
Как шаль с печального плеча,
Застыли мысли,
Горбатой гордостью крича.
Зарыв таланты,
Оставив прежнюю мечту,
Стоят Атланты
И смотрят душам в пустоту.
Кариатиды
Унылый профиль огляну,
Прощу обиды,
Замру на миг...
И прокляну.
Déjà vu
Хрусталь блестит, хоть люстры стары,
Камин, графиня со стены
Глядит из бронзовой оправы,
И канделябры зажжены.
В углу две элегантных трости,
Идут каминные часы,
Хозяев нет, далече гости,
Лакей лениво трёт усы.
А стол накрыт, на нём сверкает
Сервиз на дюжину персон,
Степенно свечи догорают...
И снится мне чудесный сон:
Я в этом доме жил когда-то...
И, покоряясь волшебству,
Играю «Лунную сонату»,
Переживая déjà vu.
П.В.
Спился художник,
поэт и безбожник,
бабник и друг.
Спился, родимый,
рифмой гонимый
в замкнутый круг.
Здесь, на чужбине,
славное имя –
выстрел пустой.
Спился от горя,
мыслей и боли,
спился, родной.
Взрослая дочка -
последняя точка.
Что её ждёт?
Беды-печали…
Нервы устали –
вот он и пьёт.
Сколько осталось?
Много ли, малость?
Загнанный зверь
жив, пока пьяный,
чувствуя раной
близость потерь.
2001
Когда в последний раз ты видел росинку?
«Только очень хороший друг мог задать такой
удивительный вопрос»
Галина Коваленко
Когда в последний раз ты умывался росами,
Вдыхал благоухание ромашек, васильков,
Иль по лесу один бродил с ружьишком бросовым,
Лукошко нёс огромное, а в нём полно грибов?
Когда ты топором беседовал с валежником
И не дышал, чтоб белочку случайно не спугнуть,
Бежал по снегу талому, подмигивал подснежнику,
Лошадку запрягал, чтобы пуститься в путь?
Когда в последний раз сидел на речке с удочкой
И, словно завороженный, следил за стаей птиц,
И слушал тишину, озвученную уточкой,
Растроганно слезу ронял из-под ресниц?
Когда в последний раз ты любовался грозами,
Озон глотая с влагою, подставив ветру грудь,
Когда рябину спелую срывал, как пьяный, гроздьями
И, загадав желание, смотрел на Млечный Путь?
Когда дымком костра ты поцелуй закусывал
И пил берёзы сок, по землянику шёл...?
А звёздный хоровод кружил, объятый музыкой...
...и был ты молодым, и было хорошо...
Путём дождей
Задумался ли, право, кто-нибудь,
Как образуются в горах тропинки,
Вдоль по которым гордые грузинки,
Неся в руках тяжёлые корзинки,
Разумный к цели выбирают путь?
Потоки льются с гор в сезон дождей
Заведомо кратчайшею дорогой,
Порой крутою, иногда отлогой –
Как жизнь сама - то гладкой, то убогой,
Но век готовой принимать гостей.
Рассказывал мне сгорбленный мудрец
О том, что Боги тропы проложили...
Вода течёт, и помнят старожилы
О том, как напрягались грозно жилы,
Когда с недоброй вестью
к ним скакал гонец.
Ожидание дождя
Знамением удачи для меня
Всегда являлся дождь калифорнийский.
Но даже в середине октября,
Набухшие под серым небом низким
Возможностью свершения дразня,
Седые тучи редко дарят брызги.
Их дернуть бы, упрямых, за вихор,
Чтоб ливнем разродились на ладони,
Чтоб торопливых капель перебор
Нам скерцо простучал о подоконник.
Я помолюсь Всевышнему, а Он –
Творец, мудрец, философ и художник –
Молитвою моею изумлён,
Прольёт на грустный мир
счастливый дождик.
Музыка Любви
Памяти Эдит Пиаф
Трепетная девочка Парижа
Про любовь и про печаль поёт.
Изумлённый воздух песней дышит‚
Россыпью трагичных чистых нот.
Шансонетки с неподдельным шармом
Повторяют жизни естество:
Звуки поцелуев над Монмартром‚
Музыку соседнего бистро.
Страсти и наитию послушна,
Женщина рыдает… Се-ля-ви!!!
И никто не может равнодушно
Слушать эту исповедь любви.
И подобно ящерицам‚ руки
Мечутся среди развалин душ‚
Над толпой разбрызгивая звуки
Яркие‚ как танцы в Мулен Руж…
Голос над проснувшейся столицей
Стаи песен выпустил в полёт‚
И печальный ангел‚ словно птица‚
Маленькую грудь страданьем рвёт.
Волшебство и непрерывность чуда‚
Крик Любви в неистовых глазах‚
Праздник околдованного люда –
Королева песни – Мом Пиаф.
Наплыв
Зацепившись памятью за лицо,
Потянул верёвочку за кольцо.
И за вспышкой яркою – к горлу ком,
Мне наплывом вспомнился отчий дом.
Где нехитрых радостей чудеса
Подкупали круглостью колеса,
Где тянул затейливый “C’est si bon”
Чей-то старенький аккордеон,
Где, забросив чижика и лапту,
Обсуждали девочек красоту,
Где, наивной силою наделён,
Каждый молод был и умён.
Подражали классикам – мудрецам
И злодеям верили, как отцам,
А среди бесчисленных новых нужд
Нам язык поэзии был не чужд.
Где слезой закапанный парапет,
Расставанья долгие и рассвет,
Где на стыке ветреном всех стихий
Положил эмоции на стихи.
Ответный тост
Воспоминания сродни
Просмотру старой ленты:
Ушедший мир, былые дни,
Забытые моменты.
И в кадрах детства моего,
На чёрно-белой пленке,
Дрова, помойка, тесный двор
И братика пелёнки,
Дух бани, свечи, керосин,
И мяч, в чулок зашитый.
Я рос со всеми – рос один,
Их бил, и был избитым.
Отец был строг. И был наказ
На совесть нам учиться ...
Чернила, книги, школьный вальс,
Из дневника страницы.
Нам мир простой был в руки дан –
Без современных штучек:
Ни телевизоров, ни ванн,
Ни шариковых ручек.
Без пластика и без пилюль,
Компьютеров, колготок,
Без несцентрированных пуль
И атомных подлодок.
А наших девочек мораль –
Предмет стольких страданий!
И им, и нам сегодня жаль
Несбывшихся желаний.
Мы за прогресс вступили в бой,
И был наш вклад не лишним,
Но вождь с протянутой рукой
Так и остался нищим.
Какая правильная мысль
(Туманная когда-то)
Из русской сказки сделать быль
В американских Штатах...
Приятно выпить свой бокал
В другом конце планеты,
Где состоится шумный бал
В честь скромного поэта.
И за свою родную пью
Подругу и частицу.
И словом стареньким «люблю»
Закончу я страницу.
Ожидание
Ночь.
Спит, замаявшись, дом.
В комнате,
жарко натопленной,
зябко.
Робкого света побеги
сквозь тряпку
мельтешат за окном.
Ожидание –
как оно длинно.
И, сменяясь,
за этот немыслимый срок
пронеслись
сквозь вертящийся калейдоскоп
за картиной картина.
Усталость.
Обида стихает.
Луч серебристый
сквозь шторы проник,
капельки воздуха,
солнечный блик ...
Светает.
Мне нравится деревня
Я люблю, когда скрипит калитка,
Самовар на углях, крепкий чай,
Вдалеке цыганские кибитки,
Крики петухов, собачий лай.
Я люблю плетень, что у осины,
А ещё, когда свеча чадит,
И когда ухожена скотина,
И нетрезвый конюх не храпит.
Я люблю, когда снежок подталый
Долго помнит брички лёгкий след
И ещё, чтоб странник чуть усталый
Робко постучался на ночлег.
Я люблю, когда в платочках новых
Девки песни дерзкие поют,
И хранят соломенные вдовы
Исходящий от печи уют.
Я люблю рубахи из поскони,
Крепостных пожизненную лень,
И когда прядут ушами кони,
И когда к закату клонит день.
Я люблю прозрачный, колокольный
Звон по выходным, озёр туман,
Дух деревни, малостью довольной,
И ворон, галдящих по утрам.
Я люблю до одури, до боли
Пряный запах вытопленных бань,
И когда судачат бабы в поле,
Мужиков ухабистую брань.
Я люблю, когда приходят роды,
Стоны и молитвы, детский плач,
По грибы и ягоды походы,
Лучший в целой волости первач.
...с подрезанными крыльями
Орёл отчаянным усилием
стремился ввысь,
взмахнул подрезанными крыльями –
и вдруг завис...
Завис на миг перед падением –
Безумен крах.
А боль пронзила озарением:
Не тот размах.
Его манила даль глубокая,
Седой простор,
Непостижимая, жестокая
Бескрайность гор.
В науке взлёта – ускорения
Был не профан,
И дар свободного парения
От Бога дан.
Его достоинства – сокровища
Злодей лишил.
Глаза бы выклевать чудовищу,
Да нет уж сил.
...
Напоминает мне орла того
Мой давний друг:
И крылья интеллекта смятого,
И гордый дух.
Обновление
Я хочу изболевшую душу
Взять в ладони.
Коснувшись едва,
Ее тихую исповедь слушать,
Напоённые горем слова,
Слушать стон вперемежку с дыханьем –
Эту музыку пролитых слез,
Эту оттепель с опозданьем,
Эту тайну несбывшихся грез.
И обиды, что грустною былью
Проросли, словно злая трава,
Задохнутся в руках от бессилья,
Потускнеет людская молва.
И душа, обновленная мною,
Проходя омовенья обряд,
Исцелится и станет иною...
Но за это не благодарят.
Полёт
Всё выше лайнер над тугой водою,
искрятся крылья в росчерках ветров,
пушистые громады облаков
скользят по борту пенною грядою.
Разбередили рецепторный бред
опасности неблизкого полёта,
и в памяти мелькают повороты
забытых перелётов давних лет.
В руинах дней, как будто бы виня,
всплывают чьи-то робкие улыбки,
мои паденья взлёты и ошибки
и женщины любившие меня,
и турбулентность жизненной дороги
в потоках слезоносных новостей,
низвергнутые скоростью страстей
ненужные, но близкие тревоги...
В калейдоскопе прожитых картин
всё пронеслось – и доброе, и злое...
Вошёл в вираж, зависнув над землёю,
Мой малый мир
под ровный гул турбин.
Осколки памяти
Петра смиренье,
в веках застывшая Нева,
Оград томленье,
отважность каменного льва,
Рассвета влажность,
пробитый шпилем тучи плед,
Соборов важность,
кабриолета свежий след.
Стрела проспекта,
мостов чугунных кружева,
Сирени ветка,
зеленой бронзы старина,
Театров звуки
и перламутровый лорнет,
Поэта руки
и ненавязчивый сонет.
Прелестниц бывших
ещё неотразимый шарм,
Салонов пышность,
Игривое “cherchez la femme”,
И шепот тайный,
мазурки выход на паркет,
И стол игральный,
квартет, записка и корнет,
Очарованье
и пересуды давних лет,
В любви признанье
и данный смолоду обет,
Круженье вальса,
волна блестящих эполет,
Движенье пальца
и конь, гарцующий вослед.
Отлив
Прислушайтесь к шагам отлива –
Они звучат неторопливо,
Играя галькой по ночам
В потоке лунного ручья.
Волны серебряные сколы
Ласкают бережно песок,
А тьма, что бархатом тяжелым
Легла на дальний огонёк,
Хранит величие молчанья.
Лишь парус – вестник ожиданья,
Приливом бредит до утра.
Идёт игра!
Прогресс
Жужжала автотрасса
и с ветерком угарным
Людей катила масса
колёсно-элитарно,
И интеллекта выхлоп
нас мчал навстречу свету,
И молодёжь привыкла
в руках держать дискету.
Опуталась планета
сетями Интернета…
Вопросы и ответы,
и новые сюжеты.
Портовые расписания
Прощание в любом порту
С товарищем давнишним
Оставит жалость, пустоту
И память об отбывшем.
Тем, кто встречает – повезёт,
Глаза их, как зарницы,
Слегка под ложечкой сосёт
И покраснели лица.
Волнений бережных полна,
Коротких ожиданий,
Играет судьбами волна
Портовых расписаний.
Симфония
В путь-дорогу пускается вечность
Звуков, посланных в мир вдохновеньем.
На свирели играя беспечно,
Умиляет пастух откровеньем.
Ручейки шелестят вдоль тропинок,
Трели птиц в тонком воздухе тают,
Опадает листва у осины,
Чуть петляя, зверёк пробегает.
Сквозняком потянуло из рощи,
И запахло стоячей водою,
Отдыхают усталые ночи,
Просыпаясь ленивой зарёю.
Мне давно уже зябко и сиро‚
Но тревожат неслышно флюиды.
И симфония внешнего мира
Заласкает мирские обиды.
Улитка
Под ноющей ногой хрустит моллюск
Валентин Бобрецов
Выползла улитка на дорогу.
Дождь прошёл,
асфальт прохладен, пуст.
Невдомёк прохожему и дрогам,
как он хрупок – маленький моллюск.
Проклинаю ноющую ногу,
экипаж слепой, как Божий суд.
Медленно к печальному итогу
тащится душа,
уж слышен хруст
сапога бездушного – то дворник
полупьяный бродит поутру...
Только я, подняв её за «домик»,
опустил во влажную траву.
Цветение сакуры
Туманом припудрен задумчивый парк,
Проснулась одетой японская вишня,
В цветах её зреет медовый нектар –
Природы весенней восторженный дар
И пчёл целомудренных райская пища.
Огнём бело-розовым станет гореть
Аллея влюблённых…
Причуда творенья
Уже незаметно опала на треть,
Недолго ещё декорациям тлеть,
Оставив интимную тему цветенья.
Лишь крокусы – спутники грустных стволов,
Живые свидетели бывшего чуда,
Следят за агонией тех лепестков,
Что выткали нежно-белёсый покров
На скрытом в тумане ковре изумруда.
http://www.playcast.ru/playcasts/view.php?card=385476&code=a756662db5546182c545943002d4f9c698918ae4
Плебейские страсти
Я вижу рыцаря сверкающего лета...
Эдмон Ростан
На ринге два рыцаря -
два петуха.
Ставки растут,
улюлюканье, свист,
Ажиотаж,
как на бирже, когда
Час до открытия.
Вызов и риск.
Доспехи у рыжего –
золото чистое,
Второй – воронёный
с голубизной.
Головы вверх,
будто молятся истово
Два гладиатора,
выйдя на бой.
Гордо ступая,
рыжий вальяжится.
Полон величья
боец – фаворит.
Опытный,
он нападать не отважится:
Грозно, надменно
соперник глядит.
Торс мускулистый
и гребень атласный,
Шпоры стальные –
в них лезвия бритв.
Видно, молодчик –
драчун экстра-класса
И за плечами
с полдюжины битв.
Выждать и выжить –
и вспышка инстинкта
Повелевает
азарт одолеть.
Нервы решают
исход поединка,
Смелость без выдержки –
верная смерть.
Вот и атака!
Жестокая схватка!
Грудью на грудь –
и у зрителей шок.
Силы последние
все без остатка
Оба вложили
в летальный прыжок.
Доля секунды
и лезвием рыжий
Ловко соперника опередил
и, бездыханный,
Тот в красную жижу
Вспоротый
рухнул
и крылья сложил.
А победитель
уже после стычки,
Перья на шее
в жабо распустив,
Клюнул несчастного,
так, по привычке,
И отошёл…
истомлен,
полужив.
Гибнут быки
и дерутся пернатые,
Рвутся собаки
на запах врага...
Я ненавижу
челюсти сжатые
И предпочту
тараканьи бега.
Сон
Не спится мне.
Покой не ценят
Те, кто способны сладко спать.
Ко мне приходят ночью тени
У изголовья постоять.
Они порою оживают‚
И явь становится как воск,
В них плоть надменную вдыхает
Мой воспалённый бденьем мозг
И эта плоть мне жарче жажды‚
Она меня лишает сил,
Но‚ издеваясь‚ не однажды
Мне сон виденья приносил.
В поту холодном просыпался‚
Пульс захлебнуться был готов…
Разбитым телом забывался
Я до утра.
…без всяких снов.
Ощущение
По танцевальному паркету –
подошвы скрип.
Раскачивает силуэты
солиста крик,
Перекрывая шум оркестра.
И зала зной...
И нет в паноптикуме места
для нас с тобой.
Мы, видимо, к другому клану
принадлежим...
На сцене пляшут две путаны
под крики «блин»!
Распоряжается порядком
аперитив,
Гремит для сексуально падких
блатной мотив.
Сквозь дым порочной сигареты –
помада губ.
Партнёрши, зрением раздеты,
бедром ведут.
Бутылок потные головки
и рты с едой ...
А мы грустим, и нам неловко
перед собой.
Сплин
Мне, говорят, против тебя не устоять.
Я знаю о тебе лишь понаслышке,
Но представляю, что в себе таят
Короткие, но чувственные вспышки.
Приму я вызов - брось в лицо перчатку!
Я не ханжа, но тщетна проба сил
Там, где на обе брошены лопатки
И дух, и плоть.
... где сплин.
Синие ирисы
...мир ещё не знает, кто такой ван Гог...
Вадим Берлин
То зловещий, то солнечный блик на губах,
И подсолнух как символ желтеет впотьмах,
Краски юга в пейзажах, гармония, страх,
И душа изболелась от стигм.
А в созвучиях света, в контрастах его,
И в безумстве мазка на зловещих панно
Гениальность являет своё торжество,
Только мир это позже постиг.
В провансальском кувшине теснятся цветы,
Проступает пятном серый лик нищеты,
Распустившихся ирисов синие рты
Предвещают терзаний итог.
Над полями кричит вороньё неспроста...
В небе, вихрем кружащем по пряже холста,
Рассыпая мазки, угасает звезда...
Истекающий жизнью ван Гог.
Стон
...она кричать не в силах.
губы
ритмично издают бессильный стон.
а руки властные напористо и грубо
железною клешнёю сквозь нейлон
до синевы сжимают мякоть плоти.
венозная пронизывает боль.
сжигают грудь ободранные локти.
и алкоголь...
всё, что могло порваться, – рвано.
лохмотьями не прикрывая стыд,
она сползла.
одна большая рана.
а сердце... сердце плакало навзрыд.
дотоле непонятным униженьем
пылают мысли. кругом голова.
винить. кричать. вымаливать прощенья.
чугунные слова.
отец. как мог ты сделать это?
...а ей тринадцать будет летом...
Цветы
Печали тень на жалкий гроб легла.
Доверив тело этому пространству,
Покоилась в нём женщина, жена,
Непостижимая в смиренном постоянстве
К попутчику, который был любим,
С которым, боль терпя, прошла по жизни,
Который был жесток, неумолим,
И бил её нещадно вплоть до тризны.
И, опустивши кулаки, без слёз
Стоял он, жалкий демон низколобый.
Лишь раз букет цветов он ей принёс
И положил его на крышку гроба.
Уличный музыкант
Когда-нибудь случалось вам
В день выходной поехать к морю,
Где весело, где шум и гам
И где гуляют, с ветром споря,
Барашков важные ряды,
Ликуют парусников мачты,
На берегу, в местечках злачных,
Среди семейной кутерьмы
И острых запахов рыбачьих
Полно крикливой детворы?..
Там под мостками ловит крабов,
И всем легко от вольных нравов,
И нет назойливой жары.
Нарядов пёстрых разворот,
А кто не в шортах, значит в джинсах,
И удовольствие на лицах –
Большой людской водоворот!
С особой гордостью отцы
Несут детей – они не плачут,
Ведут на поводках собачек
Размером до большой овцы,
Собаки – копии хозяев:
В попонах, кепочках, очках...
Слегка небрежно наблюдают
За чародейством на лотках.
Ловцы удачливых минут,
Подачкой пробавляясь мелкой.
Ласкает солнце, словно грелкой,
Весь этот ярмарочный люд.
Рисуют, что-то продают,
На картах стареньких гадают,
Татуировку предлагают,
Гигантский совершая труд,
Тяжеловесы штанги жмут.
Негромко гитарист играет,
Его мелодия мила,
Сном увлечённые тела
В песке прибрежном досыпают –
У каждого свои дела.
И вдруг, божественные звуки
Твой тонкий различает слух,
Над клавишами, словно в муке,
Взлетают чувственные руки,
Чайковского витает дух.
Подходишь ближе – не Чайковский,
А что-то новое звучит,
Смирен, как лунные лучи,
Пассаж мелодии неброской.
Склонилось детское лицо
С почти библейскими чертами,
Сверкает яркими глазами
Людей застывшее кольцо.
А он на старом пианино
Свою мелодию ведёт,
И техникой неотразимой,
И звуков свежестью игривой,
Как пряжу, музыку прядёт
Без перерывов, без изъяна ...
Приколот к лацкану цветок.
И в глубь стыдливого стакана
Вот-вот монета упадёт.
Танец
Я‚ мимо действа проходя случайно‚
Скосив глаза на лифчик золотой‚
С иронией‚ восторгом и отчаяньем
Любуюсь кляксой чёлки – запятой
Танцующей панельной Терпсихоры*...
Вокруг меня, мгновенье оценив,
Всё множатся пылающие взоры...
Эротика её колен шальных
Рисует вожделение на лицах...
Отечески из под фаты небес
Сквозь всполохи пугающей зарницы
За танцем дерзким наблюдает Зевс.
* Терпсихора – муза танца, одна из дочерей Зевса
У рояля
Кудесница!
Над бездной инструмента
Порхают пальцы.
Звуки, торопясь
Рассыпать бисер аккомпанемента,
Обворожительно вплетают в ритмы страсть.
«Славянский Танец» Дворжака в угаре,
Шопен рыдает, губы закусив,
Глиер уносит в трепетные дали,
И что-то нежное колдует Дебюсси.
То Глинка в «Тарантелле» вихрем вьётся,
То Римский-Корсаков шмелём влетает в зал,
Чайковский озером волшебным нежно льётся,
И Верди наполняет свой бокал.
Щедрин бушует истовой любовью,
Рахманинова лирика свежа...
И Муза у «Ноктюрна» в изголовье
Рыдает, грустной нотою дрожа.
А у рояля женщина в экстазе.
Из звуков огненный рождается фонтан.
И дарят нам божественные связи
История, рояль и музыкант.
Фея
Ты прошла по жизненной дороге
Доброй феей. И не все ль равно
Одного любила или многих –
Все ушло в минувшее давно.
Ты слыла хорошею хозяйкой,
Собеседницей, охочей до забав,
И слетались воробьиной стайкой
Те, кого обидела судьба.
Приходили робко или смело,
Уходили, лаской одарив,
Только ты задерживать не смела,
Поцелуй прощальный уронив.
Ни одной слезинки, ни упрека...
Теплоту ладоней ты несла
Сквозь немые ночи одиноко,
И всегда ждала, ждала, ждала...
Рук твоих теперь никто не гладит,
Не целует губы и глаза,
И свои седеющие пряди
Скромно зачесала ты назад.
Все проходит – женщины стареют,
И тебя при встрече не узнать.
Тот, кто грелся добротой твоею,
О тебе не станет вспоминать.
Вот и все. Растеряны надежды.
Только ты верна судьбе своей:
Руки, что мужчин ласкали прежде,
Кормят у собора голубей.
Черный Свет
Вот идет эфиопка –
как пантеры шаги,
Мягко движется попка
на вершине ноги.
Элегантности росчерк
по проспекту весны,
Плавной поступи почерк,
как в балансе весы.
Профиль древней камеи,
две жемчужных звезды,
У подножия шеи –
наливные плоды.
Дуновенье пассатов
в вихре линий крутых,
Взгляды млечных агатов,
смелость губ налитых.
Свежесть бархатной кожи –
как роса поутру,
На туманы похожий
дым волос на ветру.
Света блики и тени
в очертанье пупка,
На изгибах коленей,
в пирамиде лобка.
Повторяя в движенье
постоянство реки,
Обнажит на мгновенье
тайну стройной руки,
Тонкой талии гибкость –
стать природы своей,
И извечную дикость
благородных кровей...
Как в ночи хризантема,
пред поэтом возник
Образ примы Гарема –
вдохновенья родник.
Глоток правды
Я правды случайной глотнул –
И вот уже мир наизнанку...
А в трезвом мозгу спозаранку
Стоит перемешанный гул.
Я правды изведал глоток,
И вдруг пелена отлетела…
И то, что скрывал он умело‚
Явило собою порок.
Как счастлив я был до того,
Как Правда раздела Его.
Снова о себе
Умею проследить тенденцию
И смоделировать итог,
И поразит интеллигенцию
Сентенциозность моих строк.
Мне импонирует решительность,
В несчастье друга не предам,
Не одобряю раздражительность,
Хотя грешу нередко сам.
Люблю людское обаяние,
Не принимаю простоту,*
Ценю я щедрость и внимание,
Изящность форм и красоту,
Упорство, точность, силу творчества
И многогранность бытия ...
И состоятельность пророчества
Друзей,
поверивших в меня.
* Ту, что примитивизм
Философское видение явлений, жизненный опыт, исключительная способность запоминать и чувствовать стихи - всё это обрело зарифмованный смысл в поэзии Анатолия Берлина.
Валерия Ноздрина
...Стихи действительно производят ощущение писанных лезвием или на лезвии ножа. "Страсти плебса" по-настоящему, чертовски талантливы. Просто удивительно, как можно с таким "эффектом присутствия" описать гладиаторское побоище бойцовых петухов.
Валерий Сердюченко
«Браво, Маэстро!» И я молча склоняюсь перед компьютером. Спасибо, Анатолий. Давно не читал ничего подобного. Я говорю о чистоте, прозрачности и афористичности дара, данного художнику от Бога.
Анатолий Лернер
"Ожидание дождя" - еще одно поэтическое утверждение логосности бытия.
Андрей Бореев
"Волшебство и непрерывность чуда" в Ваших строках, как всегда, слышны. И всегда я благодарна буду Вам за светлый праздник для души. Анатолий! Вы и сами знаете, что эти стихи прекрасны! И спасибо Вам за них!
Тамара Ростовская
А деревня дивная! Просто все до мелочей ТАК НАПИСАТЬ!!! Великолепно! Сколь боли в Вашем стихе за все-все! И столько же любви...Спасибо за великий стих!
Тамара
Считаю «Прощальную песню» искренним и целомудренно-романтичным акафистом безвременно ушедшему в лучший мир поэту. Этот оборванный на последнем слоге "троллей…" - великолепная, психологически убойная находка, под которой наверняка подписался бы и сам Булат Окуджава.
Валерий Сердюченко
Действительно акварель. Картина увядания природы и жизни показана в во всей своей печальной красоте. Затрагивает душу, обостряет ощущения, пробуждает воспоминания, возрождает что-то родное и милое сердцу. Спасибо.
Дмитрий Сахранов
...Во всех Ваших стихах, что успел прочитать, мне близко именно дыхание Души, которая Сама движет Стих, а не передает его в холодные объятия ума. И хотя, судя по дате, - дело прошлое, мне приятно поддержать автора, хотя он в этом и не нуждается. Он Поэт и этим все сказано.. Александр Сухих
"Распустившихся ирисов синие рты" Это - почти гениальная метафора. Поздравляю с великолепной поэтической находкой.
Валерий Сердюченко
Дорогой Анатолий, ты мудр, как Соломон, и поэтичен, как декадент египетского розлива. Повторяю, мне кого-нибудь похвалить, что соляной кислоты напиться, но перед талантом немею и снимаю шляпу.
Валерий Сердюченко
«Пройди меня - дорога попросила,
Усталый путник, ты поймёшь потом»...
Вот за это стихотворение и 10 баллов мало.
Gagik
ЛИЦА В СЕРЕБРЕ часть II
======ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ, ЧАСТЬ II
© Анатолий Берлин 2007
Родителям, подарившим мне жизнь,
с любовью посвящаю
И многое познать,
чтоб выжить,
И выжить,
чтоб затем познать...
ЛЮБОВНАЯ ЛИРИКА
Суламифь
Песнь всех песней поёт лишь о Ней...
«Песнь Песней»
I
Любил своих наложниц Соломон,
Любил рабынь, семьсот прелестных жён,
Экзотику египетского платья,
Царицы Савской страстные объятья,
И музыкальных дочерей Седона,
Что лирой услаждали Соломона.
Но вот в обитель пышную царя,
Который жил, судьбу благодаря,
Душистые ветра спустились с гор.
Росою напоён был их напор,
И виноградников цветущих аромат
Своею свежестью ласкал чудесный сад,
Прервав владыки неглубокий сон...
Поднялся в горы мудрый Соломон,
В зарю шагнул, и первая слеза
Упала там, где нежилась лоза.
Он спрятался за зеленью густой,
Пленённый песней девичьей простой.
Пред ним за низкой каменной стеной
Смуглянка с тёмно-рыжею копной
Искрящихся бесчисленных кудрей,
Пронзённых солнцем.
Смотрит царь царей –
Глаза его, как стрелы из бойниц,
На тени от трепещущих ресниц,
На дивный стан, упругие сосцы,
На жадность губ, блестящие резцы...
И речь ведёт, желанье надломив,
Чтобы услышать имя – Суламифь.
II
Настала ночь, безмолвье сторожа.
А Суламифь не спит и, чуть дыша,
Робея перед будущим прекрасным,
Себя лелеет благовонным маслом,
Неторопливой занята игрою,
Изгибы тела обводя рукою.
Освещены луною плечи, грудь,
Круг бёдер, шеи долгий путь,
И мрамор стройных оголённых ног,
И прелести, что видел только Бог.
Хрустит песок, недвижна Суламифь,
А царь, тихонько двери отворив,
Губами припадает к её рту
И пьёт невинность, радость, красоту,
Дыханье частое и молодости жар.
И чувствует занявшийся пожар.
Безумные слова, смущенья миг,
Блаженная слезинка, сердца крик,
Восторженного тела аромат
И ласки, что касанием пьянят,
Соединились в таинство любви
И за собой две жизни увлекли.
III
Рабыни одевают Суламифь,
Её в царицу разом обратив,
В тунике цвета солнечных лучей
Она ещё желанней и милей.
А Соломон, поэт, мудрец и царь,
К коленям смуглым, как златой янтарь,
Склонив главу, возлюбленной своей
Описывает таинства зверей,
Рассказ ведёт о звёздах, колдовстве,
Каменьев драгоценных естестве,
И пролетают быстро день за днём.
Уж семь ночей, как Суламифь с царём,
Предавшись неге, страстью неземною
Смущают высочайшие покои
На ложе в обрамлении фигур,
Ковром покрытым из тигровых шкур.
Вино несут им, яства и масла,
И украшения, которым несть числа.
IV
Красавица Астис, порочная царица,
Мужчинами не может насладиться,
Её сжигает ревности огонь,
И в сердце сладострастном гнев и боль.
Она отвергнута великим Соломоном,
Дворец её наполнен мукой, стоном,
Не утолить ни сказочным богатством,
Ни оргий бесконечных святотатством
Злой ненависти алчущей Астис
К той девочке, что с гор спустилась вниз.
Любовника зовёт в свои покои -
Является послушно смелый воин
И получает женщины приказ:
Убить двоих немедля, сей же час.
Ночь побеждает вечер догоревший,
А стражник, от коварства онемевший,
Желанием снедаем и борьбой,
Свой меч блестящий грозною рукой,
Войдя бесшумно в спальню к Соломону,
Забыв закон повиновенья трону,
Ползучий страх на сердце победив,
Заносит над несчастной Суламифь.
Удар короткий, удивлённый крик,
Царя безумный побледневший лик
И стон его, пронзивший темноту...
Стоит мудрец, поверивший в мечту,
Над телом, остывающим в крови,
Над девочкой, познавшей миг любви.
..................................
Прошли века, остался древний миф
Об обожжённой солнцем Суламифь.
Жизнь и Остальное
Радости оставшейся гроши
Собираю горсткою скупою‚
Сочетая молодость души
С мудростью житейской‚ возрастною.
Из приоритетов бытия
Выбираю самое святое‚
Гонку спешно прожитого дня
Поделив на Жизнь и Остальное.
Жизнь моя - стихи‚ друзья и ты,
Разговоры, шёпот сокровенный...
Дороги мне милые черты
Кропотливо созданной Вселенной‚
Где по тропам Млечного Хребта
Даже в день холодный и дождливый
Я бреду небритый и счастливый...
То‚ что Остальное‚ – суета.
Гимн
"…ты – Женщина. И этим ты права..."
В. Брюсов
Пространство...
Как начало всех начал
В нём женщина, покорная ночам.
Обнажены и грудь, и плечи,
И взгляд гипнозом манит в вечность.
По руку правую – страдание и смерть,
И статуя на пасмурном погосте,
По левую – как вечный знак «не сметь»,
Крест, череп, рядом чьи-то кости.
Древнейший родственник рептилий
Дракон – служитель гибких линий,
Скользнув в шагреневый чулок,
Покоится у стройных ног.
Луч света мрак пробить не может,
По тракту жизни, как в бреду,
На тени скорбные похожи
Мужчины к Женщине бредут.
Веками честь, богатство, знатность
И государства безопасность,
Свобода и семейный плен
Решались у Её колен.
И нет сильнее магнетизма –
Нам дан природой вечный зов,
Чтобы, презрев благие "измы",
Врываться в кольца кандалов –
Дорогу к счастью болью мерить...
Мой гимн тебе – земной Венере,
Толпа поёт его слова:
"Ты – Женщина. И этим ты права..."
Благодарю за будни
Благодарю тебя за мудрость‚
За прочность нашего альянса‚
За опьяняющую юность
Неувядающего станса‚
Где я грешил стихом неловким
И состоялся как художник.
Ты вслед за мной‚ таким неробким‚
Несла в ладонях‚ словно крошки‚
Таланта моего построчность
И всё его несовершенство‚
Мои просчёты и порочность…
Высокой верности блаженство
Твою испытывало прочность.
Над всем‚ что было‚ есть‚ и будет‚
Мосты чудесные нависли…
Благодарю тебя за будни‚
За состоявшиеся мысли.
Мольба
Роди мне девочку, жена,
Зеленоглазую блондинку,
Какую видел на картинке,
Которая во сне жила.
Я свой закат ей подарю,
Поэзией украшу детство,
Мечты оставлю ей в наследство...
Тебя о дочери молю.
Веселый бантик, две косы
И кружева на белом платье,
И смех, и детские объятья,
Тревоги долгие часы...
Мне дочь отчаянно нужна,
Она продлит мое блаженство
Своим невинным совершенством...
Роди мне девочку, жена.
Про листопад
Мне нравится осенний листопад,
мой Бог.
Когда, ласкаясь, листья шелестят
у ног,
В лукавые глаза её гляжу
из мглы.
Ну что, усталый, ей скажу?
Увы...
...Друг без друга
Я сам себя судил,
И суд был очень строгим.
Василий Федоров
Непостижимо в одночасье
мы выпали из круга счастья,
слова звучали грозно, грубо –
нам будет плохо друг без друга.
Нас сглазил, видно, друг старинный
в пространстве собственной гостиной,
я ранил верную подругу –
нам будет больно друг без друга.
На вираже нелегкой трассы,
где каждый куст таит опасность,
увы, мы выпали из круга –
нам будет пусто друг без друга.
Простятся жизни быстротечной
ошибки, промахи, беспечность...
...когда мы улыбнёмся внуку,
и ты опять подашь мне руку.
Давнее
Ранним утром‚ путь проделав длинный‚
Весь во власти свежести весенней
Подошёл я к домику любимой‚
Утонувшему среди сирени.
Рада будет встрече долгожданной‚
И прильнёт‚ и нежно поцелует.
Что-то тих ты‚ домик деревянный‚
Спит ещё – однако, постучу я...
Я пришел к ней с луком купидона‚
Но она не ночевала дома.
Воспоминания
Всю боль твоих стихов впитал в себя я,
Неравнодушных не осталось клеток.
Слеза свинцово-грузная, скупая,
Скатилась из зимы в начало лета.
Оттаяли рябины тёмной грозди,
Косым лучом внимания согреты,
И обаяние твоей улыбки поздней
Сокрыло парадокс и суть секрета.
Под ретушью былое дремлет робко,
Давно просохла правда от рыданий,
Лишь изредка стегнёт по сердцу плётка
Тяжёлых, как снега, воспоминаний.
Дрова
Хорошо, что машину трехтонную дров
Привезли к нам в тот вечер недобрый.
Им лежать бы, наверное, до холодов
Под дождём по-осеннему дробным.
Но узнал я тогда, что уже не любим ...
Раскалялся мой мозг от отчаянья!
Я побрёл, одержимый несчастьем своим,
На дрова те наткнулся случайно
И рубил‚ как врага‚ сучковатый сырец
Колуном‚ как жестоким кастетом‚
Задыхаясь, я клял себя:
...«жалкий слепец‚
Опалённый коварным рассветом!»
Ярость, муку несказанных слов
Под порывами шалого ветра
Растерял у громады расколотых дров,
Всё отдав этим трём кубометрам.
Люби меня
Оставь тревоги и сомненья
по поводу, без повода.
Люби меня, как воскресенье,
люби меня по-новому.
Благодарю за то, что было,
благодарю за то, что ждёт,
За то, что ты мне подарила
желание и новый взлёт,
Затем, чтобы поднявшись выше,
окинуть взором жизни гладь
И многое познать, чтоб выжить
и выжить, чтоб затем познать.
Всего-то нужно ...
Пусть мир бушует своей зарёй,
Своим закатом, своей слезой,
Своею правдой, что нелегка,
Своим уменьем любить слегка,
Своей мечтою построить дом.
Всего-то нужно... побыть вдвоём.
Мечта
Среди забот и суеты больного люда...
Анатолий Берлин
Ты принца ждёшь?
Таинственного знака?
Сверяешь знаки зодиака
С надеждою построить дом?
Но‚ может‚ у него
невеста где-то‚
И для неё написаны сонеты‚
И к ней спешит он на коне верхом?
И сладостна ему её гордыня‚
И блеск двора
его дворцу подстать?..
Мечты наивная рабыня!
Тебе судьба определила ждать
Простого чуда –
белого коня...
Обет
рискованный
храня...
Случилось
Не я у Вас,
любезный,
выкрал жизнь
и то, что в ней
позднее
стало важным.
На перекрёстке судеб
разошлись
мы с Вами
в грешный день,
когда однажды
Вы потеряли
Женщину и дом ...
И век спустя,
в закатной полубыли
Вы отыскали миф.
Да, Вы любили,
когда письмом,
как стареньким смычком,
в надежде
пробудить былое скерцо,
коснулись струн
израненного сердца...
Но в нём звучал
торжественный хорал –
Трагедия
любовью залечилась...
Жизнь пролетела;
Всё, что в ней случилось,
я просто для себя зарифмовал.
Тебе
Много лет мы прожили с тобой...
Жесты‚ мысли – все давно знакомо‚
Но активный‚ шумный‚ озорной,
Я лечу на свет родного дома‚
Где мне никогда не суждено
Скучно жить и маяться бездельем‚
И смотреть в унылое окно‚
Осушив стакан с порочным зельем,
Где тепло твоих прелестных рук
Напоило стены вдохновеньем‚
Где среди литературных мук
Муза пронесется сновиденьем,
И польется снова мой рассказ
О любви‚ о жизни и сомненьях‚
Где уж не припомню сколько раз
Отмечал я День Благодаренья –
Дату благодарности судьбе
За случайность нашей давней встречи...
Два бокала, лица в серебре,
И неугасающие свечи.
Не сердись
Не сердись на меня, не сердись...
За эмоций промчавшийся шквал‚
Что с тобой я себя не продлил‚
Что так редко глаза целовал‚
Не хвалил твой воскресный обед‚
Непоседою был и грубил...
И за шалости прожитых лет
Не сердись на меня, не сердись...
Ты прости мне капризы ума
И упрямство дневных мелочей‚
Что цветы покупала сама‚
Что так поздно в безмолвье ночей
Обгоревшие свечи зажглись –
Не сердись на меня, не сердись...
Одиночество
Я вспоминаю тёплый вечер:
Деревья ждут ветров прилёт,
Земля с грозою жаждет встречи,
В траве росу кузнечик пьёт.
Луны всевидящее око
Подкралось, спрятавшись за дом,
И нестерпимо одиноко
Мне было в городе чужом.
Прислушался к далёким звукам
И остро понял, что отдам
Себя, терзаемого скукой,
Чужим, но ласковым рукам.
Лже - Мефистофель
Стройна, мила, античный профиль,
Свежа, как первая трава...
И я ей, горе-Мефистофель,
Шептал лукавые слова.
В чудесных блюдцах глаз мелькало,
Моё лицо, как в зеркалах,
А мой язык с двуглавым жалом,
Искусный в лести, похвалах
Вещал, глаголов не жалея,
И тайну чувств украсть хотел,
Бальзамом был и был елеем
И звал к слиянью душ и тел.
Не ведал я, каким наивным
Был зов мой, как я уязвим
Пред той порочной и бесстыдной,
Сидящей скромно визави.
Какой я, право, искуситель?!
Расставил сети я – и вот,
Зазвав её в свою обитель,
Попал в её водоворот.
И завертело, закружило,
И, как в угаре понесло,
Лишило разума и силы
Её земное ремесло.
Поверь…
Поверь‚ ты хороша собою‚
Как солнечный весенний день.
Хочу своей мужской рукою
К губам твоим пригнуть сирень
И влагой напитать желанья
Неопытного естества‚
И ветра жаркого дыханьем
Шептать безумные слова‚
Чтобы‚ испив хмельные травы‚
Нескромной не боясь предстать‚
Забыв на миг мирские нравы‚
Могла ошибки совершать.
Разочарование
Я ждать устал, когда заснёт твой сын
За ширмою, в кроватке деревянной,
И посмотрел украдкой на часы –
Ещё не поздно, но уже не рано.
Я осмотрелся: выцветший торшер
И канделябр – недавняя находка,
Будильника усталая походка
Озвучивает тусклый интерьер.
Пеньки свечей подмигивают робко,
Отбрасывая хоровод теней,
Едва заметна в сумраке верёвка,
Забытый лифчик съежился на ней.
Я обещал, – и ты ждала, конечно.
Твои надежды – тоненькая нить:
Я свой визит легко мог отложить
На день, неделю, может быть, на вечность...
Но я пришёл, терзаемый развязкой,
Затем, чтобы, себя переломив
И неохотно расточая ласки,
Согреть тебя в ответ на твой порыв.
Напрасно ожиданье – сын не спит,
Остыл в стакане терпкий чай цветочный,
Будильник хромоногий, как нарочно,
Всё громче по моим вискам стучит...
На цыпочках сквозь полумрак гостиной
Я проскользнул, прикрыв бесшумно дверь...
А жизнь казалась непомерно длинной,
И за окном проказничал апрель.
Падение
Ей были так нужны слова
Манящие, зовущие,
Она, не ведая сама,
Ждала такого случая,
В душе не веря, что придёт
К ней торжество открытия
И что растопит чуткий лёд
Осознанность события.
Но прилетел, как с моря бриз,
Желанный шёпот трепетный,
И чувства птицей поднялись,
Стремясь к погоде ветреной,
И закружилась голова
В неистовом горении...
А к нам потом дошла молва
О взлётё и падении.
Ретро
Ночь неторопливо и вальяжно
Заполняла свет оконных рам‚
Уличный фонарь‚ качаясь важно‚
Не спеша, подмигивал стихам.
В такт неугомонному кадилу
Падали на лист любви слова.
Женщина поэта приютила...
Начиналась новая глава
Жизни, где дороги и печали
Вымощены верой и мечтой,
Где слова навеки обвенчали
Новый пламень с мудростью мирской.
Пенилась в твоём бокале радость,
Падала звезда, и на лету
Я шептал, чтоб ты такой осталась...
...олицетворяя красоту.
Горечь
Ты читаешь мне стихи...
Чувственны и голы,
нервных строчек пауки
вяжут сеть крамолы.
В родниках вода чиста,
хоть бурлят потоки,
ну, а горечь неспроста
проникает в строки.
Ты немало лет уже
избегаешь случая ...
Нет надёжных рубежей
у благополучия‚
И не сменишь адресов,
налетев на рифы ...
Водопад колючих слов,
сбившиеся рифмы ...
К Соне
Давай порадуемся дню...
На старый календарь смотрю.
В нём репродукции картин
Великих мастеров. Один
Известный всем портрет
Таит немыслимый секрет,
И я ночей не сплю.
Как узнаваема рука
Неповторимостью мазка,
Какой благословенный дар!
И справа росчерк – Ренуар.
Виденье дамы в полный рост
Художник перенёс на холст,
И кисть была легка.
Когда впервые он возник,
Чудесный, несравненный лик?
С кого писался тот сюжет?
Ведь на портрете ты, мой свет:
Осанка, губы и глаза,
Волос спадающих краса,
Пастельный тон ланит...
А, может, в тайнике земном
Существовал такой геном,
И, проявившись век спустя,
Он отыскал в толпе тебя,
Вдохнул небесные черты
И создал гений красоты,
Воспетый полотном?
Живописать лица овал
Мне друг Пегас повелевал,
Но, жрец метафор, я не смог
Зарифмовать достойных строк.
На старый календарь смотрю,
Давай порадуемся дню...
Складка у рта
Жар каминный
уют распластал‚
млеет воск
незажженных свечей.
Чуть заметная
складка у рта –
это след
сиротливых ночей‚
это высохший
горный ручей‚
шрам‚
оставленный
горьким пером,
боль
при взгляде
на связку ключей...
и губительной крепости
ром.
Такая история
Ведь может с каждым так случиться:
Похоже – есть в руках синица.
Доволен и пишу о том,
Но болен ... чьим-то журавлём.
И мне заказано судьбою
В толпе, наедине с собою
Жить тем невинным поцелуем,
Забыть который не смогу я.
Больней всего мне сознавать:
Ей журавлём моим не стать.
Разрыв
Разверзлось ущелье разлуки,
Слабеют усталые руки,
И словно живой исполин
Дохнул на меня из глубин...
И сыростью веет, и смрадом,
Но нет тебя, нежная, рядом,
А есть лишь саднящая боль –
Играть непривычную роль.
Растает в дождях искушенье
Прощать и молить о прощенье,
Развеется горечь измен
Ветрами больших перемен.
Молитву шепчу во спасенье,
Как клятву, как стихотворенье,
И, словно тяжелый недуг,
Уходит из сердца испуг.
Изменится ауры пламя,
Уже не тревожа, не раня,
Взойдет потускневший рассвет
Над памятью прожитых лет.
Обещание
Я тебя не посмею обидеть,
Доиграю достойную роль –
Никогда уже в нашу обитель
Не впускать боль.
Я зажгу над тобою рассветы
До того, как насупится ночь,
А ворвутся колючие ветры –
Прогоню прочь.
Для меня ничего нет дороже
Нашей встречи в конце декабря.
Лёгкой дрожью былое тревожит...
...ты и я...
Поздравление
Эмоций тонких кружева,
Души пожары...
Ты – современная жена
С полотен старых.
Слова библейские найду
И в ряд поставлю,
И, чувства мыслью обернув,
Себя поздравлю.
Где отыскалось для меня
Такое чудо?!
Бежит по жизни, нас храня,
Любви причуда
И предстаёт в моих стихах
Строкою зримой,
Как благодарность жениха
Своей любимой.
Река любви
Любовь текла спокойно, величаво
В привычном русле пробежавших лет,
Текла без всплесков, требуя по праву
Почтенья, словно свадебный обед.
И берега, привыкшие к обряду
Немого отражения в воде,
Уверенно взирали на порядок
Добротности в размеренной судьбе.
Но от потока тайно отделился
И побежал незримою тропой
Ручей. Он пел, через пороги бился
И свежестью дышал, и рвался в бой.
Не выдержала мелкая запруда
Ликующего натиска извне,
И серебро ручья творила чудо,
Шлифуя камни острые на дне.
Оскорблена таким деяньем смелым,
Наполненная чувством до краёв,
Вдруг взбунтовалась ревностью и гневом
Река любви в броне своих оков.
И, одержима страстью, с новой силой,
Умноженной влиянием луны,
Она, поднявши воды, забурлила,
Впервые стронув с места валуны.
Свадебный этюд
Сегодня, вспоминая старину,
И греческих богов,
И Одиссею,
Хочу воспеть я узы Гименея,
Как добавление к восторгам и вину,
Союз сердец,
Сообщество привычек,
традиций,
взглядов,
Ценностей добро,
Улыбок вальс,
Парад забытых бричек,
Любовь, манящую, как злато - серебро,
Приподнятое ожиданье
И говор арфы нежных струй,
Свечей прозрачное мерцанье,
Ресниц заметное дрожанье,
Пьянящий свежий поцелуй.
Хочу воспеть обряда строгость -
Любви торжественный момент,
Неторопливость и достойность,
И озорной дивертисмент,
Колец волшебную округлость,
Оркестра громовую рать,
Невесты бережную юность,
Её волнующую стать,
Солидность жениха,
Томленье,
Парадной люстры яркий свет,
Гостей нарядных оживленье,
Родных немое умиленье,
Со вкусом поданный обед,
Цветы рекой,
Убранство зала,
И тостов выверенных строй,
И то, что Муза ниспослала,
И всё, что велено Судьбой.
Фонтан
Негромок всплеск…
Спокойно и знакомо
Журчит сквозь радость пролетевших дней
Родной фонтан‚ седеющий у дома‚
Спасающий от жажды водолей.
Сурдиной лет серебряные звуки
Чуть приглушив, мелодию ведёт‚
Струятся волосы, потоком льются руки
И блики на губах‚ как капли нот.
И влага нежная сбегает по равнинам
Твоих ланит и кроется в очах...
И прожитая жизнь неповторима
Звучанием фонтана по ночам.
Туман осенний
Разрушились две жизни безвозвратно‚
Что в плаванье пустились наугад:
Друг друга то ли поняли превратно‚
То ли один из них и вправду виноват.
На рее бился утлый флаг беззвучно
Под лёгким бризом слабеньких страстей,
И такелаж собрать было поручено
Тому, кто сам остался без снастей.
Теченьями умыт‚ волной обласкан‚
Под килем - жизнь глубин‚
в фарватере – земля‚
Ни скал, ни рифов, но близка развязка‚
И распоролось днище корабля.
Он сбился с курса здравых отношений‚
Компас виной или сирены зов‚
Или туман‚ прохладный и осенний‚
Нарушил ход простуженных часов.
Эпизод
Со старта начинался бег трусцою.
Репейник стлался в сумерках обид.
И я не знал того, что под горою
Столб выветренной истины стоит.
Бежал, не разбирая направленья,
Не ведая резонов и причин,
Испытывая удовлетворенье,
Что я в шальном забеге не один.
Оставил честь в безумии игривом,
И, только оказавшись на краю
Скалы и глянув вниз с обрыва,
Переосмыслил, как тебя люблю.
ГРАЖДАНСКАЯ ЛИРИКА
Одиннадцатое сентября
Действительно ли ты, святой Коран,
Для многих нас, “неверных”, недоступный,
Оправдываешь утренний таран –
Армагеддона призрак, день наш судный?
День, разделивший мир на две беды,
Два лагеря, две чётких острых грани,
Две философии, две догмы, две судьбы...
Неужто всё оправдано в Коране?
А если нет, то почему тогда,
Ликуют так сердца рабов Ученья?
И если да, то почему беда
Не вызвала лавины отреченья
От мракобесия, разрушившего Храм,
Самоубийц, воспитанных не нами?
В чём твоя святость?
Истолкуй, Коран,
Кого простить, кого считать врагами?
Раненый Флаг
Я вижу флаг, простреленный в упор.
Пробоины на звёздах от картечи.
Я чувствую величье и позор,
Пока сгорают плачущие свечи
В руках людей, оставшихся в живых,
В глазах детей, вопросы задающих,
В сердцах у тысяч близких и родных,
Похоронивших веру в день грядущий,
Уже не ждущих возвращенья тех,
Кто замер под руинами свободы...
А люди по привычке смотрят вверх,
В пустое дно больного небосвода.
Стою, седея, в сумерках стихий
На сквозняке печального ответа.
Сочатся бело-красные стихи
И мечется свеча в порывах ветра.
Роза ветров
Боль выползает
Из-под бинтов,
Стонет лихой моряк.
Рана сквозная,
Как роза ветров,
Скорбью сочится флаг.
Взрывы и шок,
И безжизнен руль,
Дым и шрапнели вой.
Не уберёг
Свою грудь от пуль,
Не уберег, герой.
Многие впали
В кровавый транс –
Будет им снится гюйс.
Выживи, парень,
Дай себе шанс,
Пульс ускользает... Пульс!
Рано за ними,
Ради Христа,
В мокрую благодать.
Мать обнимет,
Прильнёт сестра,
Девушка станет ждать.
Кораблекрушение
Шлюпок мало, волна холодна,
Крики, лязг, искаженные лица,
Только небо из млечного льда,
Только море без твердого дна,
Неизбежность того, что случится.
Не оставь их, суровый наш Бог,
Души замерли, словно на плахе,
Справедливости дай им урок,
Не настал, не настал ещё срок
Сгинуть им, словно стону во мраке.
Матерясь и когтями вонзясь
В гущу глоток толпы малохольной,
Душный страх, состраданьем слезясь,
Давит слабых, как трактором грязь...
Сын инстинкта – он сам подневольный.
В свалке – жизнь, не отдать бы концы,
Знатный приз кулачищам обещан.
У погибших не ноют рубцы -
Так куда же вы прёте, самцы?
Вам привидятся призраки женщин.
Лишь один дюжий малый, поправ
Всех инстинктов чугунную ношу,
Урезонил неистовый нрав,
Постигая в минуты, что прав
Своим правом на донное ложе.
Повзрослеет спасённый пацан,
И, кляня непотребно планиду,
Будет, грязен, оборван и пьян,
Вспоминать пароход, океан...
И зарок – отслужить панихиду.
Прозрение
В разгар сюрреализма
и в апогей абсурдного режима
Мне снилась тризна коммунизма
так явственно и так неотвратимо.
Поруганные правды,
забившие промёрзшие палатки,
Всем порция баланды
для выполнении служебной разнарядки.
Навек остался нищим
апологет с протянутой рукою.
Цинизма ветер свищет
над всей преображённою страною.
Из зоны гарнизонов,
от воровства, дебильных перестроек,
От хамства гегемона,
от нищенства
и пьянства миллионов
Уехал я...
Ю.Е.
Смотрю «Бандитский Петербург»,
Пишу стихи, жую английский,
А во дворе остался друг –
Заложник будущих амнистий.
Интеллигент и домосед,
Не бросился он в пасть стихии…
Живёт в изгнании поэт –
Заочный гражданин России.
Под Новый год...
Закат прохладою дохнул...
Несёт почётный караул
Предновогодняя возня
В веселье праздничного дня,
Детишки озорной гурьбой
Ведут свой шаловливый бой,
Целуют юноши подруг,
Не ведая, что вдруг, что вдруг...
Гудят моторы над землёй,
А души рвёт протяжный вой,
И танков вздыбленную мощь
Опередил смертельный дождь.
© Анатолий Берлин 2007
Родителям, подарившим мне жизнь,
с любовью посвящаю
И многое познать,
чтоб выжить,
И выжить,
чтоб затем познать...
ЛЮБОВНАЯ ЛИРИКА
Суламифь
Песнь всех песней поёт лишь о Ней...
«Песнь Песней»
I
Любил своих наложниц Соломон,
Любил рабынь, семьсот прелестных жён,
Экзотику египетского платья,
Царицы Савской страстные объятья,
И музыкальных дочерей Седона,
Что лирой услаждали Соломона.
Но вот в обитель пышную царя,
Который жил, судьбу благодаря,
Душистые ветра спустились с гор.
Росою напоён был их напор,
И виноградников цветущих аромат
Своею свежестью ласкал чудесный сад,
Прервав владыки неглубокий сон...
Поднялся в горы мудрый Соломон,
В зарю шагнул, и первая слеза
Упала там, где нежилась лоза.
Он спрятался за зеленью густой,
Пленённый песней девичьей простой.
Пред ним за низкой каменной стеной
Смуглянка с тёмно-рыжею копной
Искрящихся бесчисленных кудрей,
Пронзённых солнцем.
Смотрит царь царей –
Глаза его, как стрелы из бойниц,
На тени от трепещущих ресниц,
На дивный стан, упругие сосцы,
На жадность губ, блестящие резцы...
И речь ведёт, желанье надломив,
Чтобы услышать имя – Суламифь.
II
Настала ночь, безмолвье сторожа.
А Суламифь не спит и, чуть дыша,
Робея перед будущим прекрасным,
Себя лелеет благовонным маслом,
Неторопливой занята игрою,
Изгибы тела обводя рукою.
Освещены луною плечи, грудь,
Круг бёдер, шеи долгий путь,
И мрамор стройных оголённых ног,
И прелести, что видел только Бог.
Хрустит песок, недвижна Суламифь,
А царь, тихонько двери отворив,
Губами припадает к её рту
И пьёт невинность, радость, красоту,
Дыханье частое и молодости жар.
И чувствует занявшийся пожар.
Безумные слова, смущенья миг,
Блаженная слезинка, сердца крик,
Восторженного тела аромат
И ласки, что касанием пьянят,
Соединились в таинство любви
И за собой две жизни увлекли.
III
Рабыни одевают Суламифь,
Её в царицу разом обратив,
В тунике цвета солнечных лучей
Она ещё желанней и милей.
А Соломон, поэт, мудрец и царь,
К коленям смуглым, как златой янтарь,
Склонив главу, возлюбленной своей
Описывает таинства зверей,
Рассказ ведёт о звёздах, колдовстве,
Каменьев драгоценных естестве,
И пролетают быстро день за днём.
Уж семь ночей, как Суламифь с царём,
Предавшись неге, страстью неземною
Смущают высочайшие покои
На ложе в обрамлении фигур,
Ковром покрытым из тигровых шкур.
Вино несут им, яства и масла,
И украшения, которым несть числа.
IV
Красавица Астис, порочная царица,
Мужчинами не может насладиться,
Её сжигает ревности огонь,
И в сердце сладострастном гнев и боль.
Она отвергнута великим Соломоном,
Дворец её наполнен мукой, стоном,
Не утолить ни сказочным богатством,
Ни оргий бесконечных святотатством
Злой ненависти алчущей Астис
К той девочке, что с гор спустилась вниз.
Любовника зовёт в свои покои -
Является послушно смелый воин
И получает женщины приказ:
Убить двоих немедля, сей же час.
Ночь побеждает вечер догоревший,
А стражник, от коварства онемевший,
Желанием снедаем и борьбой,
Свой меч блестящий грозною рукой,
Войдя бесшумно в спальню к Соломону,
Забыв закон повиновенья трону,
Ползучий страх на сердце победив,
Заносит над несчастной Суламифь.
Удар короткий, удивлённый крик,
Царя безумный побледневший лик
И стон его, пронзивший темноту...
Стоит мудрец, поверивший в мечту,
Над телом, остывающим в крови,
Над девочкой, познавшей миг любви.
..................................
Прошли века, остался древний миф
Об обожжённой солнцем Суламифь.
Жизнь и Остальное
Радости оставшейся гроши
Собираю горсткою скупою‚
Сочетая молодость души
С мудростью житейской‚ возрастною.
Из приоритетов бытия
Выбираю самое святое‚
Гонку спешно прожитого дня
Поделив на Жизнь и Остальное.
Жизнь моя - стихи‚ друзья и ты,
Разговоры, шёпот сокровенный...
Дороги мне милые черты
Кропотливо созданной Вселенной‚
Где по тропам Млечного Хребта
Даже в день холодный и дождливый
Я бреду небритый и счастливый...
То‚ что Остальное‚ – суета.
Гимн
"…ты – Женщина. И этим ты права..."
В. Брюсов
Пространство...
Как начало всех начал
В нём женщина, покорная ночам.
Обнажены и грудь, и плечи,
И взгляд гипнозом манит в вечность.
По руку правую – страдание и смерть,
И статуя на пасмурном погосте,
По левую – как вечный знак «не сметь»,
Крест, череп, рядом чьи-то кости.
Древнейший родственник рептилий
Дракон – служитель гибких линий,
Скользнув в шагреневый чулок,
Покоится у стройных ног.
Луч света мрак пробить не может,
По тракту жизни, как в бреду,
На тени скорбные похожи
Мужчины к Женщине бредут.
Веками честь, богатство, знатность
И государства безопасность,
Свобода и семейный плен
Решались у Её колен.
И нет сильнее магнетизма –
Нам дан природой вечный зов,
Чтобы, презрев благие "измы",
Врываться в кольца кандалов –
Дорогу к счастью болью мерить...
Мой гимн тебе – земной Венере,
Толпа поёт его слова:
"Ты – Женщина. И этим ты права..."
Благодарю за будни
Благодарю тебя за мудрость‚
За прочность нашего альянса‚
За опьяняющую юность
Неувядающего станса‚
Где я грешил стихом неловким
И состоялся как художник.
Ты вслед за мной‚ таким неробким‚
Несла в ладонях‚ словно крошки‚
Таланта моего построчность
И всё его несовершенство‚
Мои просчёты и порочность…
Высокой верности блаженство
Твою испытывало прочность.
Над всем‚ что было‚ есть‚ и будет‚
Мосты чудесные нависли…
Благодарю тебя за будни‚
За состоявшиеся мысли.
Мольба
Роди мне девочку, жена,
Зеленоглазую блондинку,
Какую видел на картинке,
Которая во сне жила.
Я свой закат ей подарю,
Поэзией украшу детство,
Мечты оставлю ей в наследство...
Тебя о дочери молю.
Веселый бантик, две косы
И кружева на белом платье,
И смех, и детские объятья,
Тревоги долгие часы...
Мне дочь отчаянно нужна,
Она продлит мое блаженство
Своим невинным совершенством...
Роди мне девочку, жена.
Про листопад
Мне нравится осенний листопад,
мой Бог.
Когда, ласкаясь, листья шелестят
у ног,
В лукавые глаза её гляжу
из мглы.
Ну что, усталый, ей скажу?
Увы...
...Друг без друга
Я сам себя судил,
И суд был очень строгим.
Василий Федоров
Непостижимо в одночасье
мы выпали из круга счастья,
слова звучали грозно, грубо –
нам будет плохо друг без друга.
Нас сглазил, видно, друг старинный
в пространстве собственной гостиной,
я ранил верную подругу –
нам будет больно друг без друга.
На вираже нелегкой трассы,
где каждый куст таит опасность,
увы, мы выпали из круга –
нам будет пусто друг без друга.
Простятся жизни быстротечной
ошибки, промахи, беспечность...
...когда мы улыбнёмся внуку,
и ты опять подашь мне руку.
Давнее
Ранним утром‚ путь проделав длинный‚
Весь во власти свежести весенней
Подошёл я к домику любимой‚
Утонувшему среди сирени.
Рада будет встрече долгожданной‚
И прильнёт‚ и нежно поцелует.
Что-то тих ты‚ домик деревянный‚
Спит ещё – однако, постучу я...
Я пришел к ней с луком купидона‚
Но она не ночевала дома.
Воспоминания
Всю боль твоих стихов впитал в себя я,
Неравнодушных не осталось клеток.
Слеза свинцово-грузная, скупая,
Скатилась из зимы в начало лета.
Оттаяли рябины тёмной грозди,
Косым лучом внимания согреты,
И обаяние твоей улыбки поздней
Сокрыло парадокс и суть секрета.
Под ретушью былое дремлет робко,
Давно просохла правда от рыданий,
Лишь изредка стегнёт по сердцу плётка
Тяжёлых, как снега, воспоминаний.
Дрова
Хорошо, что машину трехтонную дров
Привезли к нам в тот вечер недобрый.
Им лежать бы, наверное, до холодов
Под дождём по-осеннему дробным.
Но узнал я тогда, что уже не любим ...
Раскалялся мой мозг от отчаянья!
Я побрёл, одержимый несчастьем своим,
На дрова те наткнулся случайно
И рубил‚ как врага‚ сучковатый сырец
Колуном‚ как жестоким кастетом‚
Задыхаясь, я клял себя:
...«жалкий слепец‚
Опалённый коварным рассветом!»
Ярость, муку несказанных слов
Под порывами шалого ветра
Растерял у громады расколотых дров,
Всё отдав этим трём кубометрам.
Люби меня
Оставь тревоги и сомненья
по поводу, без повода.
Люби меня, как воскресенье,
люби меня по-новому.
Благодарю за то, что было,
благодарю за то, что ждёт,
За то, что ты мне подарила
желание и новый взлёт,
Затем, чтобы поднявшись выше,
окинуть взором жизни гладь
И многое познать, чтоб выжить
и выжить, чтоб затем познать.
Всего-то нужно ...
Пусть мир бушует своей зарёй,
Своим закатом, своей слезой,
Своею правдой, что нелегка,
Своим уменьем любить слегка,
Своей мечтою построить дом.
Всего-то нужно... побыть вдвоём.
Мечта
Среди забот и суеты больного люда...
Анатолий Берлин
Ты принца ждёшь?
Таинственного знака?
Сверяешь знаки зодиака
С надеждою построить дом?
Но‚ может‚ у него
невеста где-то‚
И для неё написаны сонеты‚
И к ней спешит он на коне верхом?
И сладостна ему её гордыня‚
И блеск двора
его дворцу подстать?..
Мечты наивная рабыня!
Тебе судьба определила ждать
Простого чуда –
белого коня...
Обет
рискованный
храня...
Случилось
Не я у Вас,
любезный,
выкрал жизнь
и то, что в ней
позднее
стало важным.
На перекрёстке судеб
разошлись
мы с Вами
в грешный день,
когда однажды
Вы потеряли
Женщину и дом ...
И век спустя,
в закатной полубыли
Вы отыскали миф.
Да, Вы любили,
когда письмом,
как стареньким смычком,
в надежде
пробудить былое скерцо,
коснулись струн
израненного сердца...
Но в нём звучал
торжественный хорал –
Трагедия
любовью залечилась...
Жизнь пролетела;
Всё, что в ней случилось,
я просто для себя зарифмовал.
Тебе
Много лет мы прожили с тобой...
Жесты‚ мысли – все давно знакомо‚
Но активный‚ шумный‚ озорной,
Я лечу на свет родного дома‚
Где мне никогда не суждено
Скучно жить и маяться бездельем‚
И смотреть в унылое окно‚
Осушив стакан с порочным зельем,
Где тепло твоих прелестных рук
Напоило стены вдохновеньем‚
Где среди литературных мук
Муза пронесется сновиденьем,
И польется снова мой рассказ
О любви‚ о жизни и сомненьях‚
Где уж не припомню сколько раз
Отмечал я День Благодаренья –
Дату благодарности судьбе
За случайность нашей давней встречи...
Два бокала, лица в серебре,
И неугасающие свечи.
Не сердись
Не сердись на меня, не сердись...
За эмоций промчавшийся шквал‚
Что с тобой я себя не продлил‚
Что так редко глаза целовал‚
Не хвалил твой воскресный обед‚
Непоседою был и грубил...
И за шалости прожитых лет
Не сердись на меня, не сердись...
Ты прости мне капризы ума
И упрямство дневных мелочей‚
Что цветы покупала сама‚
Что так поздно в безмолвье ночей
Обгоревшие свечи зажглись –
Не сердись на меня, не сердись...
Одиночество
Я вспоминаю тёплый вечер:
Деревья ждут ветров прилёт,
Земля с грозою жаждет встречи,
В траве росу кузнечик пьёт.
Луны всевидящее око
Подкралось, спрятавшись за дом,
И нестерпимо одиноко
Мне было в городе чужом.
Прислушался к далёким звукам
И остро понял, что отдам
Себя, терзаемого скукой,
Чужим, но ласковым рукам.
Лже - Мефистофель
Стройна, мила, античный профиль,
Свежа, как первая трава...
И я ей, горе-Мефистофель,
Шептал лукавые слова.
В чудесных блюдцах глаз мелькало,
Моё лицо, как в зеркалах,
А мой язык с двуглавым жалом,
Искусный в лести, похвалах
Вещал, глаголов не жалея,
И тайну чувств украсть хотел,
Бальзамом был и был елеем
И звал к слиянью душ и тел.
Не ведал я, каким наивным
Был зов мой, как я уязвим
Пред той порочной и бесстыдной,
Сидящей скромно визави.
Какой я, право, искуситель?!
Расставил сети я – и вот,
Зазвав её в свою обитель,
Попал в её водоворот.
И завертело, закружило,
И, как в угаре понесло,
Лишило разума и силы
Её земное ремесло.
Поверь…
Поверь‚ ты хороша собою‚
Как солнечный весенний день.
Хочу своей мужской рукою
К губам твоим пригнуть сирень
И влагой напитать желанья
Неопытного естества‚
И ветра жаркого дыханьем
Шептать безумные слова‚
Чтобы‚ испив хмельные травы‚
Нескромной не боясь предстать‚
Забыв на миг мирские нравы‚
Могла ошибки совершать.
Разочарование
Я ждать устал, когда заснёт твой сын
За ширмою, в кроватке деревянной,
И посмотрел украдкой на часы –
Ещё не поздно, но уже не рано.
Я осмотрелся: выцветший торшер
И канделябр – недавняя находка,
Будильника усталая походка
Озвучивает тусклый интерьер.
Пеньки свечей подмигивают робко,
Отбрасывая хоровод теней,
Едва заметна в сумраке верёвка,
Забытый лифчик съежился на ней.
Я обещал, – и ты ждала, конечно.
Твои надежды – тоненькая нить:
Я свой визит легко мог отложить
На день, неделю, может быть, на вечность...
Но я пришёл, терзаемый развязкой,
Затем, чтобы, себя переломив
И неохотно расточая ласки,
Согреть тебя в ответ на твой порыв.
Напрасно ожиданье – сын не спит,
Остыл в стакане терпкий чай цветочный,
Будильник хромоногий, как нарочно,
Всё громче по моим вискам стучит...
На цыпочках сквозь полумрак гостиной
Я проскользнул, прикрыв бесшумно дверь...
А жизнь казалась непомерно длинной,
И за окном проказничал апрель.
Падение
Ей были так нужны слова
Манящие, зовущие,
Она, не ведая сама,
Ждала такого случая,
В душе не веря, что придёт
К ней торжество открытия
И что растопит чуткий лёд
Осознанность события.
Но прилетел, как с моря бриз,
Желанный шёпот трепетный,
И чувства птицей поднялись,
Стремясь к погоде ветреной,
И закружилась голова
В неистовом горении...
А к нам потом дошла молва
О взлётё и падении.
Ретро
Ночь неторопливо и вальяжно
Заполняла свет оконных рам‚
Уличный фонарь‚ качаясь важно‚
Не спеша, подмигивал стихам.
В такт неугомонному кадилу
Падали на лист любви слова.
Женщина поэта приютила...
Начиналась новая глава
Жизни, где дороги и печали
Вымощены верой и мечтой,
Где слова навеки обвенчали
Новый пламень с мудростью мирской.
Пенилась в твоём бокале радость,
Падала звезда, и на лету
Я шептал, чтоб ты такой осталась...
...олицетворяя красоту.
Горечь
Ты читаешь мне стихи...
Чувственны и голы,
нервных строчек пауки
вяжут сеть крамолы.
В родниках вода чиста,
хоть бурлят потоки,
ну, а горечь неспроста
проникает в строки.
Ты немало лет уже
избегаешь случая ...
Нет надёжных рубежей
у благополучия‚
И не сменишь адресов,
налетев на рифы ...
Водопад колючих слов,
сбившиеся рифмы ...
К Соне
Давай порадуемся дню...
На старый календарь смотрю.
В нём репродукции картин
Великих мастеров. Один
Известный всем портрет
Таит немыслимый секрет,
И я ночей не сплю.
Как узнаваема рука
Неповторимостью мазка,
Какой благословенный дар!
И справа росчерк – Ренуар.
Виденье дамы в полный рост
Художник перенёс на холст,
И кисть была легка.
Когда впервые он возник,
Чудесный, несравненный лик?
С кого писался тот сюжет?
Ведь на портрете ты, мой свет:
Осанка, губы и глаза,
Волос спадающих краса,
Пастельный тон ланит...
А, может, в тайнике земном
Существовал такой геном,
И, проявившись век спустя,
Он отыскал в толпе тебя,
Вдохнул небесные черты
И создал гений красоты,
Воспетый полотном?
Живописать лица овал
Мне друг Пегас повелевал,
Но, жрец метафор, я не смог
Зарифмовать достойных строк.
На старый календарь смотрю,
Давай порадуемся дню...
Складка у рта
Жар каминный
уют распластал‚
млеет воск
незажженных свечей.
Чуть заметная
складка у рта –
это след
сиротливых ночей‚
это высохший
горный ручей‚
шрам‚
оставленный
горьким пером,
боль
при взгляде
на связку ключей...
и губительной крепости
ром.
Такая история
Ведь может с каждым так случиться:
Похоже – есть в руках синица.
Доволен и пишу о том,
Но болен ... чьим-то журавлём.
И мне заказано судьбою
В толпе, наедине с собою
Жить тем невинным поцелуем,
Забыть который не смогу я.
Больней всего мне сознавать:
Ей журавлём моим не стать.
Разрыв
Разверзлось ущелье разлуки,
Слабеют усталые руки,
И словно живой исполин
Дохнул на меня из глубин...
И сыростью веет, и смрадом,
Но нет тебя, нежная, рядом,
А есть лишь саднящая боль –
Играть непривычную роль.
Растает в дождях искушенье
Прощать и молить о прощенье,
Развеется горечь измен
Ветрами больших перемен.
Молитву шепчу во спасенье,
Как клятву, как стихотворенье,
И, словно тяжелый недуг,
Уходит из сердца испуг.
Изменится ауры пламя,
Уже не тревожа, не раня,
Взойдет потускневший рассвет
Над памятью прожитых лет.
Обещание
Я тебя не посмею обидеть,
Доиграю достойную роль –
Никогда уже в нашу обитель
Не впускать боль.
Я зажгу над тобою рассветы
До того, как насупится ночь,
А ворвутся колючие ветры –
Прогоню прочь.
Для меня ничего нет дороже
Нашей встречи в конце декабря.
Лёгкой дрожью былое тревожит...
...ты и я...
Поздравление
Эмоций тонких кружева,
Души пожары...
Ты – современная жена
С полотен старых.
Слова библейские найду
И в ряд поставлю,
И, чувства мыслью обернув,
Себя поздравлю.
Где отыскалось для меня
Такое чудо?!
Бежит по жизни, нас храня,
Любви причуда
И предстаёт в моих стихах
Строкою зримой,
Как благодарность жениха
Своей любимой.
Река любви
Любовь текла спокойно, величаво
В привычном русле пробежавших лет,
Текла без всплесков, требуя по праву
Почтенья, словно свадебный обед.
И берега, привыкшие к обряду
Немого отражения в воде,
Уверенно взирали на порядок
Добротности в размеренной судьбе.
Но от потока тайно отделился
И побежал незримою тропой
Ручей. Он пел, через пороги бился
И свежестью дышал, и рвался в бой.
Не выдержала мелкая запруда
Ликующего натиска извне,
И серебро ручья творила чудо,
Шлифуя камни острые на дне.
Оскорблена таким деяньем смелым,
Наполненная чувством до краёв,
Вдруг взбунтовалась ревностью и гневом
Река любви в броне своих оков.
И, одержима страстью, с новой силой,
Умноженной влиянием луны,
Она, поднявши воды, забурлила,
Впервые стронув с места валуны.
Свадебный этюд
Сегодня, вспоминая старину,
И греческих богов,
И Одиссею,
Хочу воспеть я узы Гименея,
Как добавление к восторгам и вину,
Союз сердец,
Сообщество привычек,
традиций,
взглядов,
Ценностей добро,
Улыбок вальс,
Парад забытых бричек,
Любовь, манящую, как злато - серебро,
Приподнятое ожиданье
И говор арфы нежных струй,
Свечей прозрачное мерцанье,
Ресниц заметное дрожанье,
Пьянящий свежий поцелуй.
Хочу воспеть обряда строгость -
Любви торжественный момент,
Неторопливость и достойность,
И озорной дивертисмент,
Колец волшебную округлость,
Оркестра громовую рать,
Невесты бережную юность,
Её волнующую стать,
Солидность жениха,
Томленье,
Парадной люстры яркий свет,
Гостей нарядных оживленье,
Родных немое умиленье,
Со вкусом поданный обед,
Цветы рекой,
Убранство зала,
И тостов выверенных строй,
И то, что Муза ниспослала,
И всё, что велено Судьбой.
Фонтан
Негромок всплеск…
Спокойно и знакомо
Журчит сквозь радость пролетевших дней
Родной фонтан‚ седеющий у дома‚
Спасающий от жажды водолей.
Сурдиной лет серебряные звуки
Чуть приглушив, мелодию ведёт‚
Струятся волосы, потоком льются руки
И блики на губах‚ как капли нот.
И влага нежная сбегает по равнинам
Твоих ланит и кроется в очах...
И прожитая жизнь неповторима
Звучанием фонтана по ночам.
Туман осенний
Разрушились две жизни безвозвратно‚
Что в плаванье пустились наугад:
Друг друга то ли поняли превратно‚
То ли один из них и вправду виноват.
На рее бился утлый флаг беззвучно
Под лёгким бризом слабеньких страстей,
И такелаж собрать было поручено
Тому, кто сам остался без снастей.
Теченьями умыт‚ волной обласкан‚
Под килем - жизнь глубин‚
в фарватере – земля‚
Ни скал, ни рифов, но близка развязка‚
И распоролось днище корабля.
Он сбился с курса здравых отношений‚
Компас виной или сирены зов‚
Или туман‚ прохладный и осенний‚
Нарушил ход простуженных часов.
Эпизод
Со старта начинался бег трусцою.
Репейник стлался в сумерках обид.
И я не знал того, что под горою
Столб выветренной истины стоит.
Бежал, не разбирая направленья,
Не ведая резонов и причин,
Испытывая удовлетворенье,
Что я в шальном забеге не один.
Оставил честь в безумии игривом,
И, только оказавшись на краю
Скалы и глянув вниз с обрыва,
Переосмыслил, как тебя люблю.
ГРАЖДАНСКАЯ ЛИРИКА
Одиннадцатое сентября
Действительно ли ты, святой Коран,
Для многих нас, “неверных”, недоступный,
Оправдываешь утренний таран –
Армагеддона призрак, день наш судный?
День, разделивший мир на две беды,
Два лагеря, две чётких острых грани,
Две философии, две догмы, две судьбы...
Неужто всё оправдано в Коране?
А если нет, то почему тогда,
Ликуют так сердца рабов Ученья?
И если да, то почему беда
Не вызвала лавины отреченья
От мракобесия, разрушившего Храм,
Самоубийц, воспитанных не нами?
В чём твоя святость?
Истолкуй, Коран,
Кого простить, кого считать врагами?
Раненый Флаг
Я вижу флаг, простреленный в упор.
Пробоины на звёздах от картечи.
Я чувствую величье и позор,
Пока сгорают плачущие свечи
В руках людей, оставшихся в живых,
В глазах детей, вопросы задающих,
В сердцах у тысяч близких и родных,
Похоронивших веру в день грядущий,
Уже не ждущих возвращенья тех,
Кто замер под руинами свободы...
А люди по привычке смотрят вверх,
В пустое дно больного небосвода.
Стою, седея, в сумерках стихий
На сквозняке печального ответа.
Сочатся бело-красные стихи
И мечется свеча в порывах ветра.
Роза ветров
Боль выползает
Из-под бинтов,
Стонет лихой моряк.
Рана сквозная,
Как роза ветров,
Скорбью сочится флаг.
Взрывы и шок,
И безжизнен руль,
Дым и шрапнели вой.
Не уберёг
Свою грудь от пуль,
Не уберег, герой.
Многие впали
В кровавый транс –
Будет им снится гюйс.
Выживи, парень,
Дай себе шанс,
Пульс ускользает... Пульс!
Рано за ними,
Ради Христа,
В мокрую благодать.
Мать обнимет,
Прильнёт сестра,
Девушка станет ждать.
Кораблекрушение
Шлюпок мало, волна холодна,
Крики, лязг, искаженные лица,
Только небо из млечного льда,
Только море без твердого дна,
Неизбежность того, что случится.
Не оставь их, суровый наш Бог,
Души замерли, словно на плахе,
Справедливости дай им урок,
Не настал, не настал ещё срок
Сгинуть им, словно стону во мраке.
Матерясь и когтями вонзясь
В гущу глоток толпы малохольной,
Душный страх, состраданьем слезясь,
Давит слабых, как трактором грязь...
Сын инстинкта – он сам подневольный.
В свалке – жизнь, не отдать бы концы,
Знатный приз кулачищам обещан.
У погибших не ноют рубцы -
Так куда же вы прёте, самцы?
Вам привидятся призраки женщин.
Лишь один дюжий малый, поправ
Всех инстинктов чугунную ношу,
Урезонил неистовый нрав,
Постигая в минуты, что прав
Своим правом на донное ложе.
Повзрослеет спасённый пацан,
И, кляня непотребно планиду,
Будет, грязен, оборван и пьян,
Вспоминать пароход, океан...
И зарок – отслужить панихиду.
Прозрение
В разгар сюрреализма
и в апогей абсурдного режима
Мне снилась тризна коммунизма
так явственно и так неотвратимо.
Поруганные правды,
забившие промёрзшие палатки,
Всем порция баланды
для выполнении служебной разнарядки.
Навек остался нищим
апологет с протянутой рукою.
Цинизма ветер свищет
над всей преображённою страною.
Из зоны гарнизонов,
от воровства, дебильных перестроек,
От хамства гегемона,
от нищенства
и пьянства миллионов
Уехал я...
Ю.Е.
Смотрю «Бандитский Петербург»,
Пишу стихи, жую английский,
А во дворе остался друг –
Заложник будущих амнистий.
Интеллигент и домосед,
Не бросился он в пасть стихии…
Живёт в изгнании поэт –
Заочный гражданин России.
Под Новый год...
Закат прохладою дохнул...
Несёт почётный караул
Предновогодняя возня
В веселье праздничного дня,
Детишки озорной гурьбой
Ведут свой шаловливый бой,
Целуют юноши подруг,
Не ведая, что вдруг, что вдруг...
Гудят моторы над землёй,
А души рвёт протяжный вой,
И танков вздыбленную мощь
Опередил смертельный дождь.
Бомбоубежища дрожат,
И пушек огненный откат
Неумолимо жрёт тротил
И город в камни обратил.
К стеклу холодному приник
Спонтанно вырвавшийся крик –
Последний крик живых людей,
Задохшихся в дымах теней.
Там, где рука была, саднит,
И ястреб в мареве парит
Над пятнами горелых пней,
Напоминающих детей.
Осталась серая зола
От догоревшего угла,
Глаза, невинное лицо,
Насильем взятые в кольцо,
И болью искажённый лик,
И обезумевший старик -
Огнём поруганная честь
И слово яростное: Месть!!!
месть... месть... месть...
...
Война по городу прошлась,
И обожгла и обожглась,
Остановила бег минут –
Войска по городу идут.
...На расПутье
Путина бояться – в сортир не ходить
Россию, что вздёрнул на дыбу Распутин
Руками вождей наших грешных,
Сегодня пытается вылечить Путин,
Ногами пиная успешных.
У власти, живущей триумфом коротким,
Недолог и путь до ответа...
Доколе свинцом заливать будут глотки,
В «сортире мочить» олигархов неробких,
Мораль прижигать сигаретой?
Доносы
Жива неизбывная тема сексотства,
Питая верхов ненасытную пасть.
Под маскою верности и превосходства
Донос превратился в тотальную страсть.
Донос во спасение собственной шкуры,
Донос на соседа под рюмку вина,
Донос патриотов аббревиатуры,
Донос, если нравится чья-то жена.
Донос как отмщенье, как глупая шутка,
Из зависти пошлой, от скуки порой,
Донос эпидемией стелется жуткой,
Косит заболевших опасной игрой.
Спешат позвонить, «настучать» анонимно,
За правду, за деньги и просто «за так»
Отдать на закланье, нередко взаимно...
Судьбу предрешает предательства факт.
И власть, поощряя систему доносов,
Разносит по лагерю эту чуму,
А разум терзают простые вопросы:
Зачем и за что, для кого, почему?!
...доносы ...доносы ...доносы ...
Ты, наша мачеха-держава...
Запекшиеся кровью груди
Прижми к народу своему…
А. Берлин
Ты, наша мачеха-держава!
Своих царей, своих сынов
Ты извела, присвоив право
На судьбы их детей и вдов,
На жизнь талантливых поэтов,
Крестьянства, верного земле,
Интеллигентов, диссидентов,
На сроки в сотни тысяч лет,
Так щедро даренных невинным...
Доносы, пытки, продотряд,
Великих строек список длинный,
Как выстрел страшное: «Штрафбат»!
Шаг в сторону – и карабином
Пометит «Смерш» затылка твердь:
Чтоб стать свободным гражданином,
Сначала надо умереть.
Необоснованность арестов
Сжимала хваткой кандалов,
Вселяла ужас, крала детство
У подрастающих рабов.
Ты не прощала интеллекта,
Покорность – ссылка, нет – расстрел,
Строчилась пулемётной лентой
История заплечных дел.
А тех, кто избежал расстрела,
Снега чужбины замели,
До боли вдаль она глядела –
Размолотая соль земли.
Любуясь праздником народным,
Досрочно выполнив приказ,
Ты превратила не сегодня
Всю ширь свою в сплошной спецназ.
Кто перечтёт твои уродства,
Когда закончится парад,
Рождённый ложным превосходством,
Когда Россию покорят
Цивилизованные люди,
Не воры и не палачи?..
И будет ли такое, будет?
Ответь, Россия, – не молчи!
Триста тысяч дней спустя...
Колокольня тянет в небо
Позабытый Богом крест.
И. Царёв
В унисон с колоколами боль моя
За Россию, что под тяжестью креста
Через тыщу лет после Христа
Рассупонена, стоит бедовая.
В самогонное веселье нарядись,
Эх, подмаслим своё злое бытиё.
Песен хватит нам на питиё...
Ты, Владимир Красно Солнышко, очнись.
Было несколько дано тебе путей -
Самолучшую избрал ли из дорог?
Подбиваем своей бедности итог
Через триста тысяч скоморошных дней.
При лучине видно за сто вёрст окрест,
Тихо льётся под руками пряжи нить.
Выпало нам утлый быт тащить,
Ставить на могиле вечный крест.
А потом поминки, знамо, и пошло
Разудалое веселье по Руси...
Эй, скоромный старец, гой еси!
Нас мордуешь ты, суконных-то, пошто?
Волочим кусок истории живой,
И кручинушкой перекосило рот.
Слышен хохот колокольный у ворот...
А на вышке с автоматом часовой.
Спас на крови
I Пролог
Покидал я шальную Россию
Как изгой.
Не осталось в душе ностальгии –
Я другой...
Я служу языку! Скажем хлеще –
Демиург*...
Ты погас в моей памяти вещей,
Петербург.
Своим трубным путиловским гласом
Не зови...
Почему в сердце место для Спаса
На крови?
II Начало истории
Ведомый ли безумием, проклятьем,
Историю багровую творя,
Народоволец с бомбою под платьем
Лишил Россию лучшего царя,
Народу волю даровавшего...
Не зная,
К чему ведёт кровавый приговор,
Второго Александра поминая,
Русь покаянная построила собор –
Опальный самый и живучий самый...
Как будто под брусчаткой генный код
Был зашифрован красной криптограммой –
Страдать ему за веру и народ.
Стоял, изрытый варваров клыками,
Униженный, восставший на крови,
Измаявшийся во столетней драме,
Народный символ горя и любви.
* Демиург – от греческого: мастер, ремесленник, творец. Впоследствии словом демиург, за редким исключением, стали обозначать созидающее, творческое начало во Вселенной
III Продолжение истории
Величавыми и многоглавыми
куполами в тумане царя,
Церковь гордо гербами державными
возносила России царя.
У канала раскинувши праздником
мозаичный декор на ковре,
Привечала она христарадников
на брусчаткой покрытом дворе.
Послужила бы, коли соратники
безрассудных бомбистов-убийц,
Облаченные в кожу и ватники,
не сломали морали границ.
Не однажды на их заседаниях
храм болезный решали снести, –
Отобрать у народа предание,
надругаться, вконец извести
Царский дух ... Уж зело позлословили,
сапогами топчась в алтаре,
Взрывники динамит подготовили...
Сорок первый стоял на дворе.
И в блокаду, в годину треклятую,
под сирены сиреневый вой
Здесь, под сенью, бедою примятою,
трупы павших горбились горой.
Зол мороз на Васильевском острове...
Потеряв, кто ребёнка, кто мать,
Ленинградцы, из тех – повыносливей,
приходили родных опознать.
В страшный день, как ночные налётчики,
по приказу святое поправ,
Бомбу сбросили чёрные лётчики,
целясь в Храм, прямо в купол попав.
Но и тут снизошло провидение:
у Спасителя в крепких руках
Сорок лет пролежал он в смирении –
неопознанный питерский страх.
Тот снаряд с высоты протараненной,
когда был обезврежен фугас,
На руках, словно царь весь израненный,
спущен бережно был на матрас.
И опять свою злобу накапливал
большевизм – беспощаден, угрюм, –
Жёг огнём и водою затапливал,
и гнильём набивал его трюм.
Тридцать лет, испросивши прощения,
Спас в лесах простоял, как в бинтах,
Ожидая своё Воскресение...
Как провидец с мольбой на устах.
ТОЧКА ЗРЕНИЯ
Иерусалим
Город белых камней,
философских страстей,
словно сказочный замок факира,
где заря иудейского мира
загоралась величьем идей.
Горы рыцарских лат
под камнями лежат,
но природой и людом разрушен,
этот город страданьем разбужен,
вновь построен и снова распят.
И религий поток
хлынул, словно потоп,
святость мест ниспослав пилигримам,
род Давида, развеянный Римом,
церковь там, где вознёсшийся Бог.
Город древний, святой,
умудрённый судьбой,
где разрушенный Храм не восстанет,
где стенанье реликвией станет.
... Вечный Город за Вечной Стеной.
Исход
Кем бы мы были, когда б не евреи,
страшно подумать.
Борис Чичибабин
И пушек огненный откат
Неумолимо жрёт тротил
И город в камни обратил.
К стеклу холодному приник
Спонтанно вырвавшийся крик –
Последний крик живых людей,
Задохшихся в дымах теней.
Там, где рука была, саднит,
И ястреб в мареве парит
Над пятнами горелых пней,
Напоминающих детей.
Осталась серая зола
От догоревшего угла,
Глаза, невинное лицо,
Насильем взятые в кольцо,
И болью искажённый лик,
И обезумевший старик -
Огнём поруганная честь
И слово яростное: Месть!!!
месть... месть... месть...
...
Война по городу прошлась,
И обожгла и обожглась,
Остановила бег минут –
Войска по городу идут.
...На расПутье
Путина бояться – в сортир не ходить
Россию, что вздёрнул на дыбу Распутин
Руками вождей наших грешных,
Сегодня пытается вылечить Путин,
Ногами пиная успешных.
У власти, живущей триумфом коротким,
Недолог и путь до ответа...
Доколе свинцом заливать будут глотки,
В «сортире мочить» олигархов неробких,
Мораль прижигать сигаретой?
Доносы
Жива неизбывная тема сексотства,
Питая верхов ненасытную пасть.
Под маскою верности и превосходства
Донос превратился в тотальную страсть.
Донос во спасение собственной шкуры,
Донос на соседа под рюмку вина,
Донос патриотов аббревиатуры,
Донос, если нравится чья-то жена.
Донос как отмщенье, как глупая шутка,
Из зависти пошлой, от скуки порой,
Донос эпидемией стелется жуткой,
Косит заболевших опасной игрой.
Спешат позвонить, «настучать» анонимно,
За правду, за деньги и просто «за так»
Отдать на закланье, нередко взаимно...
Судьбу предрешает предательства факт.
И власть, поощряя систему доносов,
Разносит по лагерю эту чуму,
А разум терзают простые вопросы:
Зачем и за что, для кого, почему?!
...доносы ...доносы ...доносы ...
Ты, наша мачеха-держава...
Запекшиеся кровью груди
Прижми к народу своему…
А. Берлин
Ты, наша мачеха-держава!
Своих царей, своих сынов
Ты извела, присвоив право
На судьбы их детей и вдов,
На жизнь талантливых поэтов,
Крестьянства, верного земле,
Интеллигентов, диссидентов,
На сроки в сотни тысяч лет,
Так щедро даренных невинным...
Доносы, пытки, продотряд,
Великих строек список длинный,
Как выстрел страшное: «Штрафбат»!
Шаг в сторону – и карабином
Пометит «Смерш» затылка твердь:
Чтоб стать свободным гражданином,
Сначала надо умереть.
Необоснованность арестов
Сжимала хваткой кандалов,
Вселяла ужас, крала детство
У подрастающих рабов.
Ты не прощала интеллекта,
Покорность – ссылка, нет – расстрел,
Строчилась пулемётной лентой
История заплечных дел.
А тех, кто избежал расстрела,
Снега чужбины замели,
До боли вдаль она глядела –
Размолотая соль земли.
Любуясь праздником народным,
Досрочно выполнив приказ,
Ты превратила не сегодня
Всю ширь свою в сплошной спецназ.
Кто перечтёт твои уродства,
Когда закончится парад,
Рождённый ложным превосходством,
Когда Россию покорят
Цивилизованные люди,
Не воры и не палачи?..
И будет ли такое, будет?
Ответь, Россия, – не молчи!
Триста тысяч дней спустя...
Колокольня тянет в небо
Позабытый Богом крест.
И. Царёв
В унисон с колоколами боль моя
За Россию, что под тяжестью креста
Через тыщу лет после Христа
Рассупонена, стоит бедовая.
В самогонное веселье нарядись,
Эх, подмаслим своё злое бытиё.
Песен хватит нам на питиё...
Ты, Владимир Красно Солнышко, очнись.
Было несколько дано тебе путей -
Самолучшую избрал ли из дорог?
Подбиваем своей бедности итог
Через триста тысяч скоморошных дней.
При лучине видно за сто вёрст окрест,
Тихо льётся под руками пряжи нить.
Выпало нам утлый быт тащить,
Ставить на могиле вечный крест.
А потом поминки, знамо, и пошло
Разудалое веселье по Руси...
Эй, скоромный старец, гой еси!
Нас мордуешь ты, суконных-то, пошто?
Волочим кусок истории живой,
И кручинушкой перекосило рот.
Слышен хохот колокольный у ворот...
А на вышке с автоматом часовой.
Спас на крови
I Пролог
Покидал я шальную Россию
Как изгой.
Не осталось в душе ностальгии –
Я другой...
Я служу языку! Скажем хлеще –
Демиург*...
Ты погас в моей памяти вещей,
Петербург.
Своим трубным путиловским гласом
Не зови...
Почему в сердце место для Спаса
На крови?
II Начало истории
Ведомый ли безумием, проклятьем,
Историю багровую творя,
Народоволец с бомбою под платьем
Лишил Россию лучшего царя,
Народу волю даровавшего...
Не зная,
К чему ведёт кровавый приговор,
Второго Александра поминая,
Русь покаянная построила собор –
Опальный самый и живучий самый...
Как будто под брусчаткой генный код
Был зашифрован красной криптограммой –
Страдать ему за веру и народ.
Стоял, изрытый варваров клыками,
Униженный, восставший на крови,
Измаявшийся во столетней драме,
Народный символ горя и любви.
* Демиург – от греческого: мастер, ремесленник, творец. Впоследствии словом демиург, за редким исключением, стали обозначать созидающее, творческое начало во Вселенной
III Продолжение истории
Величавыми и многоглавыми
куполами в тумане царя,
Церковь гордо гербами державными
возносила России царя.
У канала раскинувши праздником
мозаичный декор на ковре,
Привечала она христарадников
на брусчаткой покрытом дворе.
Послужила бы, коли соратники
безрассудных бомбистов-убийц,
Облаченные в кожу и ватники,
не сломали морали границ.
Не однажды на их заседаниях
храм болезный решали снести, –
Отобрать у народа предание,
надругаться, вконец извести
Царский дух ... Уж зело позлословили,
сапогами топчась в алтаре,
Взрывники динамит подготовили...
Сорок первый стоял на дворе.
И в блокаду, в годину треклятую,
под сирены сиреневый вой
Здесь, под сенью, бедою примятою,
трупы павших горбились горой.
Зол мороз на Васильевском острове...
Потеряв, кто ребёнка, кто мать,
Ленинградцы, из тех – повыносливей,
приходили родных опознать.
В страшный день, как ночные налётчики,
по приказу святое поправ,
Бомбу сбросили чёрные лётчики,
целясь в Храм, прямо в купол попав.
Но и тут снизошло провидение:
у Спасителя в крепких руках
Сорок лет пролежал он в смирении –
неопознанный питерский страх.
Тот снаряд с высоты протараненной,
когда был обезврежен фугас,
На руках, словно царь весь израненный,
спущен бережно был на матрас.
И опять свою злобу накапливал
большевизм – беспощаден, угрюм, –
Жёг огнём и водою затапливал,
и гнильём набивал его трюм.
Тридцать лет, испросивши прощения,
Спас в лесах простоял, как в бинтах,
Ожидая своё Воскресение...
Как провидец с мольбой на устах.
ТОЧКА ЗРЕНИЯ
Иерусалим
Здесь вертикаль любви
С горизонталью боли
Образовали крест,
И я его несу.
Татьяна Кузовлева
С горизонталью боли
Образовали крест,
И я его несу.
Татьяна Кузовлева
Город белых камней,
философских страстей,
словно сказочный замок факира,
где заря иудейского мира
загоралась величьем идей.
Горы рыцарских лат
под камнями лежат,
но природой и людом разрушен,
этот город страданьем разбужен,
вновь построен и снова распят.
И религий поток
хлынул, словно потоп,
святость мест ниспослав пилигримам,
род Давида, развеянный Римом,
церковь там, где вознёсшийся Бог.
Город древний, святой,
умудрённый судьбой,
где разрушенный Храм не восстанет,
где стенанье реликвией станет.
... Вечный Город за Вечной Стеной.
Исход
Кем бы мы были, когда б не евреи,
страшно подумать.
Борис Чичибабин
Вспомните нас - пожалейте,
Что мы от вас уезжали...
Анатолий Берлин
Где вы, картавые физики,
Горбоносые дирижёры – Вы,
Лирики – Ицики,
Погромами не дожеванные?
Вдруг поднялись в одночасье
Из-за черты оседлости,
Меченые несчастьем
И синяками верности.
Строчки поэм изрубленных,
Шахматных досок бдения...
Всё для своих возлюбленных,
Всё для детей спасения!
Если б не длань Господня –
Прикройте в раздумьях веки –
Где был бы мир сегодня?
Примерно в семнадцатом веке...
Пляшут Зямы с Наташами –
Бармицвы* у полукровок...
Папа, какой ты отважный и
Как генетически ловок!
В мире сомнения – в мире
Двуличном – сугубо личном,
Живя не в своей квартире,
Кривиться – аполитично.
"Ах,рыбы вам фаршированной? –
Целую или кусками?!"
На Ближний Восток сформированный
Гарью пыхтя,
С гудками
Катится поезд скатертью…
Жаль, что не стала матерью!
Кровью Христа измазаны,
Христа, что мы им подарили...
Мчимся в веках отлаженной
Субординации...
Или:
«Ах, математики вы и
Ах, скрипачи...
Дать вам по тонкой вые,
Философ в очках, помолчи!»
.........................
.........................
.........................
.........................
Мы же безмерно устали
Передвигаться на цыпочках...
Как мы по-русски писали,
Как мы играли на скрипочках!
* Бармицва — религиозный обряд, который проводится,
когда еврейскому мальчику исполняется 13 лет
(возраст совершеннолетия)
Восток
Сегодня мне поведали о шестнадцатилетнем
мальчике, убитом за то, что он не захотел себя
взорвать в одном из зданий Иерусалима
Кто там лежит в неглубокой могиле?
Местного юношу зверски убили.
Даже не жертвою пал интифады...
Просто убили свои же, арабы.
За то, что юнец не хотел умирать,
За то, что юнец не хотел убивать,
За то, что с “неверной” сдружиться посмел,
За то, что любил, и за то, что был смел.
Он не пошёл в смертоносном корсете
В людное место, где женщины, дети...
Кровь на восставших губах закипела,
Дух победил, но безжизненно тело.
За то, что араб не хотел умирать,
За то, что араб не хотел убивать,
За то, что с “неверной” сдружиться посмел,
За то, что любил, и за то, что был смел.
Обряд
В день свадьбы у раввина умер брат,
И скорби ребе не было предела...
Так Б-г решил – никто не виноват,
Душа покинула безжизненное тело.
Раввина стеганула горя плеть,
Застыла хупа в ожиданье нервном...
Играть ли свадьбу? Можно ль песни петь?
Ссутулился раввин вопросом древним.
Но он был мудр, как старая сова,
И, вспомнив наставления Талмуда,
Весёлые нашел мотивы и слова,
Сиял улыбкой, как серебряное блюдо...
Не знала свадьба, что он пережил,
Отплясывая «фрэйлахс» до рассвета...
Окончен праздник, свечи сожжены,
...молитва, безутешность, боль ответа.
Навеянное...
Я б хотел быть сыном матери-еврейки
Борис Чичибабин
Не мои шли предки из варягов в греки,
Я родился сыном матери-еврейки.
И, в веках забыты, стали перегноем
Славные талантом пращуры-изгои.
Щедро поделившись генною основой,
Я покинул землю родины суровой.
Как недальновидно русское раздолье...
И остался каждый со своею болью.
Татьяне
Глубокой раной иудея
Поражена моя душа.
Татьяна Кузовлёва
Кто в наши дни отшельник и философ,
Тот иудей.
Борис Чичибабин
Какою силой ты владеешь
Свою поэзию верша!
Глубокой раной иудея
Поражена твоя душа.
Строками боли, гнева, страсти
Твой стих бичует и клеймит
Антисемитов разной масти...
И корчится антисемит
От откровенных слов, в которых
Признанье в искренней любви
К народу книги, чести, торы...
Господь его благослови,
К стране, где каждый сын солдатом
Рождён идти на вечный бой,
Где девушки и с автоматом
Чертовски хороши собой.
Здесь мудростью и благородством
Пустынный воздух напоён,
Здесь пьют за жизнь и каждым тостом
Благословляют отчий дом.
Он невысок, всем прочим равен,
Войди, Татьяна, в сень его,
Там брат твой, Боря Чичибабин,
Жил до тебя не так давно...
Продолжение
Пыльный интерьер, и дед в ермолке –
Нам не тесно впятером в каморке.
Мирно спит у печки раскладушка,
А на ней – сестрёнка-хохотушка.
Так, бывало, начиналась сага
От Давида, Сары, да Исаака –
Долгий путь еврейской голытьбы
По скрипучей лестнице судьбы.
Из шагаловского вышла «натюрморта»
Славная носатая когорта
Музыкантов, докторов, спортсменов,
Литераторов и бизнесменов,
Воинов, в сраженьях опалённых,
И актёров, ролью увлечённых,
Инженеров, физиков, портных,
И людей порядочных иных.
Полёт в пятидесятые
Вениамину Зорину посвящается
На остановку трамвая спешит
Старый еврей, невеселый на вид.
Он, по пригорку взбираясь на небо,
Очень похож на фигурку из хлеба.
Вот, оттолкнувшись от зыбкой земли,
Фалдами машет и – странно – летит!
Только нередко судачат соседи,
Будто он едет на велосипеде.
Без бороды и кипы, и без талес...
Вера, незримая, в сердце осталась,
Чтобы ночами, подальше от люда,
Трудные мысли доверить талмуду.
И по будильнику, зябко и трудно,
Так просыпается каждое утро
Дедушка мой. Он спешит на работу...
Впрочем…
блюдя, когда можно, субботу.
Точка зрения
Варвары со смертью под полою
насилуют суть цивилизации
А. Берлин
Сквозь щели фанатизма и юдоли
Глаза глядят воинственно на мир.
И в средостенье гнева, в центре боли
Взывает к миру умудрённый Пирр.
Узоры горя танки вышивают
По каменистой святости холста.
Слепой пророк уже стоит у края
Над пропастью висящего моста.
Кто Гордиев рассечь посмеет узел
Под стон неодобрения толпы?
Надеяться на Бога или Узи?
Молиться?!
Бросить в бой полки?!
ПОЭМЫ
Адонис и Афродита
Адонис – сын ассирийского царя Тианта и его дочери Смирны‚ которой Афродита за непочтение внушила страсть к собственному отцу. Тиант‚ узнав‚ что он разделял ложе с собственной дочерью‚ проклинает её. Боги превращают несчастную в мирровое дерево‚ из треснувшего ствола которого рождается ребёнок удивительной красоты – Адонис.
Афродита влюбляется в прекрасного юношу, но, мстя ей за оказанное предпочтение, Артемида насылает на юношу дикого кабана, который смертельно его ранит. Афродита горько оплакивает Адониса и просит Зевса вернуть его ей.
Персефона – богиня царства мёртвых, также влюбляется в Адониса. Спор богинь Зевс разрешает, предназначив Адонису проводить полгода в царстве мёртвых, возвращаясь весной обратно к Афродите.
I. Шипы и розы
Интригой давнею сокрыта,
Легенда эта родилась...
За сотканную Афродитой
Кровосмесительную связь
Дочь ассирийского царя
Была наказана богами:
Смолистой миррою стоять
В долине‚ сморщенной горами.
Но треснул ствол, невмоготу
ему такое испытанье,
Явивши миру красоту –
Плод запрещённого слиянья.
Младенец рос, не по годам
Созрел, чтоб жизнью насладиться‚
И вот, к лазурным берегам
Мчит Афродита в колеснице.
Богиню с ночи до утра
Томит желание свиданья;
Соблазнов тонкая игра
И трепет первого признанья
Адониса пленили вмиг:
Раскинув кудри в изголовье‚
Ласкал он вожделенный лик‚
Весенней радуя любовью.
Отвага в юноше жила
И увлечение охотой…
Его надёжная стрела‚
Звеня единственною нотой‚
Летела в цель, но злобный вепрь
Клыками взрыл младое тело…
Любовник пал‚ и дикий зверь
Свершил‚ что небо повелело.
Богиня, не скрывая слёз,
Помчалась к месту преступленья
Сквозь чащу белых майских роз‚
Шипы ломая в исступленье.
Кровь густо капала в пески
Из ран‚ саднящих от несчастья‚
И обагрила лепестки‚
И розы стали алой масти.
II. На Олимпе
Уныло в царстве Персефоны…
Но у богов – свои законы.
И вот уже царица ночи
Расстаться с пленником не хочет.
Внимая стонам Афродиты‚
Щадя прелестные ланиты‚
Зевс подарил ей благосклонность‚
Олимпа изменив законность.
Адонис – пылкий и прелестный‚
То дух, то юноша телесный‚
Жестокой местью потрясённый‚
Вновь Афродите возвращённый‚
Весной с возлюбленной своею
Скрывался в красочных аллеях‚
До осени‚ до увяданья
Даруя ласки и признанья.
Богиня плачет и смеётся‚
Отныне‚ гордой‚ ей придётся
Делить с царицею умерших
Свои страданья и надежды‚
Ждать каждый год поры цветенья‚
Роз красных нового рожденья‚
Цветы любви бросая в Лету‚
Чтоб Он опять вернулся к лету.
История Лота и гибель Содома
19.12 Сказали мужи те Лоту: кто у тебя есть еще здесь? ...
всех выведи из сего места,
19.13 ибо мы истребим сие место, потому что велик вопль
на жителей его к Господу, и Господь послал нас истребить его.
Ветхий завет, Первая книга Моисея. Бытие
I Пролог
В районе библейского Мёртвого моря,
Где воды солёны и берег скалист,
Два города-брата, Содом и Гоморра,
Порочнее всех именитых столиц,
Погрязнув в разврате, стояли, как крепость:
Распущенность старцев, растленность детей,
Насилия мерзость, к пришельцам свирепость...
И Бог уничтожил их волей своей.
II История Лота
Лот много лет при старце Аврааме
Любимым был его учеником.
Женившись на Ирит – вельможной даме,
Он был с ней счастлив: дочери и дом,
В котором к благоденствию привыкли.
Уж щедрый Бог послал им женихов...
Два Ангела под вечер забрели к ним.
Гостеприимный Лот напёк хлебов,
И, пригласив с поклоном и почтеньем,
Ночлег и пищу предложил гостям,
Но колебались Ангелы – смиреньем
Не отличались нравы содомян.
Тем временем Ирит ушла за солью,
Раскрыв секрет домашних новостей...
И вскоре люд, враждебный их застолью,
Пришёл «познать» непрошеных гостей.
И Лот, моля в отчаянье о чуде,
Готов был дочерей отдать толпе,
Но та, растленная в привычном блуде,
Лишь юношей желала... Гости те –
Посланцы неба – приняли решенье
Примерно и жестоко наказать
Всех нечестивцев. И лишили зренья...
Господь не мог об этом не узнать!
III Божья милость
«Найди мне трёх, – велел Бог Аврааму, –
Благочестивых жителей в стране».
Но тщетны поиски – и даже в Храме
Подобных нет, а значит – быть беде!
Пришел расплаты час, настало время
Слезами горя лица утереть.
Задумал истребить людское племя
Всесильный Бог – отец всему, что есть.
И Лоту было приказанье с неба
Семью подальше в горы увести,
Был строг наказ: «Каким бы страшным ни был
Гром разрушений позади пути,
Не оборачиваться, ибо грешным
Сочтёт поступок сей Грозящий Перст!»
Лот с дочерьми, с женою безутешной
Пустились в путь из обречённых мест.
IV Гибель Содома и Гоморры
С небес дождём лились огонь и сера,
Взмывали вверх зыбучие пески,
Взбесившаяся с рёвом атмосфера
Рвала дома и лавки на куски,
Сады испепеляла и аллеи,
Могучие мосты, квартал Огней,
Плюясь слюной горящей и зверея
Как Молох, пожирала всех людей,
Мятущихся по площадям и склонам,
Истерзанных отцов и матерей,
Пытавшихся за огненным циклоном
В дыму по голосам найти детей.
Зловоние потоком липкой крови
Ползло по опалённым черепам,
Деревья падали, летели с башен кровли,
И раскололся купол... Это Храм
На обезумевшую землю рухнул,
Шипели газы, багровел закат,
Как будто опустившись краем в бухту,
Светило увеличилось стократ!
Среди слепящих молний и гуденья,
Не веря разуму и выжженным глазам,
Поверженные ниц от изможденья
Живые факелы взывали к небесам:
Нас пощади, Господь, погрязших в блуде,
Пошедших по неверному пути!
Нас тысячи, и мы – живые люди...
Избавь от гнева своего! Прости!
V История Ирит
Душа болит, не может отогреться,
Там люди гибнут, съёжившись в огне!
Проклятый день! Как рвётся горем сердце!
Им страшно в этой чёрной белизне!
Взглянуть на город! Хоть разок последний...
Подбитой птицею дыхание замри...
И столбиком солёных искуплений
Застыла навсегда Ирит.
VI Продолжение
Лот горевал, что велика потеря,
Три дня рыдали дочки над Ирит,
Уж не боясь людей, страшились зверя –
Пещера их оберегала быт.
У девушек в душе жила забота:
Одни в пространстве – никого вокруг...
Как род людской продлить? Ведь, кроме Лота,
Мужчины не осталось в мире. Вдруг,
Как будто Божья искра пробежала –
У старшей дочери родился дерзкий план
Начать всё человечество сначала
От мудрого отца...
Когда он сильно пьян...
Ведь не позволит он кровосмешенья –
Погибнет род людской и всё кругом...
И девушки, принявшие решенье,
Отца поили молодым вином.
Две ночи пил старик, закон поправ,
Обеих дочек оплодотворив...
У старшей дочери родился сын Моав,
У младшей – тоже мальчик – Бен-Амми.*
VII Эпилог
Разврат не поощряется Всевышним.
Блюсти себя и поливать посев
Нам велено Отцом, пока мы дышим...
Не дай нам, Боже, испытать Твой гнев!
* От них и произошли два великих народа —
моавитяне и аммонитяне
Пушкин
I Feci quod potui, faciant
meliora potentes*
Я - гения российского потомок.
Мой скромен дар, и голос мой негромок.
Пожар поэзии горит в груди моей,
Знакомые рождаются сюжеты,
И образы забытых давних дней‚
Привычным ямбом будучи согреты,
Витают в зодиаке “Близнeцов”.**
Их бег веков неумолимо множит.
Душа Поэта их воспеть не может,
Покуда не найдёт‚ в конце концов‚
Себе приюта.
Муза растревожит,
Помедлив торопливых двести лет,
Оставленный в снегу кровавый след;
Вздохнёт опять привычно и свежо
Поэзии российской божество,
Обворожит восторженностью станса,
Где рифма восхитительно легка,
Восходами наивного румянца
Смущения,
забытого слегка,
Элегии пленительной строкой,
Записанной задумчивой рукой...
В обличье новом явится поэт
И сочинит ликующий сонет.
* Я сделал то, что мог;
кто может, пусть сделает лучше (лат)
** Автор так же, как и А.С.Пушкин,
родился под знаком “Близнецов”
II Non omnis moriar*
Нет, весь не умер я!
Душа в заветной лире
Пережила мой прах и снова обрела
Частицу, ощутимую в эфире,
С надёжною опорой для пера;
Порывистость, характер мой неровный,
Отвага эпиграмм и острый шарж ...
Поэзии служитель благородный,
Готовлю в путь свой старый экипаж.
Пройдя короткий путь во имя чести,
Покинул этот мир без чувства мести,
И, одолжив у вечности минут,
Я, обмакнув стило, вернулся снова
В стихию осени, к родной науке слова,
Воспеть земли заброшенный уют.
III Fama semper vivat**
Когда-то царствовал на матушке-Руси
Великий Пётр.
Премного воевал
И жил при нём в довольстве и чести
Арап - Абрам Петрович Ганнибал.
Царём воспитан,
в генеральском званье
Скончался эфиоп на склоне лет,
Но блеск его изящных эполет
И воина сурового призванье
Не унаследовал похожий на него
Чернявый правнук.***
Новое перо,
Что росчерком немыслимых побед
Смутило пленников глагола прошлых лет,
Вдруг зазвучало чудом тонких рифм,
За пульсом слога потянулся ритм,
И стал курчавый истовый брюнет
России гением.
И до исхода лет
Истории заветная пора
Живёт во славу русского пера.
* Весь я не умру (лат)
** Слава живёт всегда (лат)
*** А.П. Ганнибал был прадедом поэта
IV Nihil est in intellectu, quod
non fuerit prius in sensu*
Арины Родионовны сказанья
С младенчества он помнил наизусть.
И старенькая пушкинская няня,
Поэзии не ведавшая суть,
Лелеяла преданья старины,
И видел мальчуган цветные сны:
Попа, его работника Балду,
Царевну-Лебедь со звездой во лбу,
Людмилу, что похитил Черномор,
И рыбки человечий разговор,
Гвидона-князя с белкою волшебной,
Хрустальный гроб со спящею царевной,
И даже золотого петушка,
Что вынул старый евнух из мешка.
* Нет ничего в уме, чего бы не было
раньше в ощущениях (лат)
V Non scholae, sed vitae discimus*
Умом на страже благородной цели
Сам Государь российский повелел
Собрать плеяду отроков в Лицее
И обучать веденью важных дел‚
Лелеять их под Царскосельским небом
Вдали от люда, пагубных страстей,
Под оком просвещённейших мужей
Воспитывать Отчизне на потребу
И завершить задуманный проект
В коротких шесть неповторимых лет.
Среди аллей,
Задумчивой тиши дубов,
Под сенью влажных веток,
Идиллии причудливых беседок
И у прудов, где чаще ни души,
Где девушка, разбившая кувшин,
И яркой зеленью осыпаны поляны,
Прозрачен воздух, мысли полупьяны,
Дворец Екатерининский стоял;
Соединённый трёхпролётной аркой,
Лицей к нему изящно примыкал,
Светилась колоннада цепью яркой.
Здесь дух побед российских пребывал.
Античные богини Парфенона‚
Венера, Муза, спящая Юнона,
А между беломраморных колонн
Ажурной галереи Камерона –
Сократ, Тиберий, гордый Цицерон –
Вся мудрость мира и величье трона.
В прудах синело утреннее небо,
Шёл мелкий дождик на закате дня;
Занятия и службы до обеда,
Вечерняя застольная беседа,
Мундиры синие – лицейская семья.
В библиотеке – робкие шептанья,
Торжественный настрой профессоров,
Необходимость острая познанья,
История народов, дух призванья
И переплёты читаных томов,
Философов значительных пример:
Вольтер, Руссо, Вергилий и Гомер.
Мальчишек игры в лабиринтах зданий
И на полянах шумная возня ...
В тринадцать лет прилив воспоминаний
Обременял их мало.
Но заря
пожарищ
над Москвой вставала,
И шли полки, кирасами горя...
Под лязг лафетов с крепостного вала,
Под запах обгоревшего металла
Взрослели юноши, тот век благодаря,
С героями своими заодно
Сердцами пережив Бородино.
Незабываемые Пущин, Кюхельбекер,
Бестужев-Рюмин, Дельвиг, Муравьёв ...
Стремился жадный вольнодумный ветер
К сокровищам распахнутых умов,
И юношам, взошедшим на Парнас,
Ночами грезился России славный час.
Был среди них младой служитель муз,
Поэт от Бога, звавшийся “француз”.
Очаровательный, стремительный и резкий,
Порывистый, как ветер лютых зим,
Любил он женщин. Сам упрямый, дерзкий ...
Его бранил Жуковский, Карамзин.
Державин ему лиру передал,
Лицей окончен.
Грянул жизни бал.
* Mы учимся не для школы, а для жизни (лат)
VI Homo sum, humani ninil
a me alientum puto*
Французских просветителей идеи
Витали мыслью дерзкою по миру,
А Пушкин, ещё будучи в Лицее,
Уже писал “Руслана и Людмилу”-
Поэму образов, коварства, наставлений,
Любви прекрасной, сердца откровений...
Двору, салонам, дамам полусвета -
Друзьям минутных слабостей поэта,
Открылась истина, что состоялся гений
Среди балов, театров, впечатлений,
Признания бесчисленных грехов,
Обид и ссор, и писем, и стихов,
Что не поглотит гордого эстета
Река забвения, зовущаяся Лета.
Эмоций нераскрытый фолиант,
Страстей поклонник, дерзкий дуэлянт,
Он душу Петербурга постигал...
И следовал за балом новый бал.
* Я - человек, ничто человеческое мне не чуждо (лат)
VII Omnia praeclara rara*
В гранит закован Петербург...
Мосты, истерзанные влагой,
Проспектов строгость,
златоглавых
Соборов непреклонный дух.
На глыбе – всадник именитый
Взирает со своих высот
На Летний Сад, дождём омытый,
На невский запоздалый лёд,
На пасмурный парад фантомов
На крышах зданий‚ во фронтонах,
На важный вид колонн Ростральных,
Творенья зодчих гениальных;
Атланты Северной Пальмиры –
Верхушки шпилей –
держат вес,
Подобных царственной порфире
Зарёй окрашенных небес.
Бледны задумчивые лица...
Неповторимая столица.
* Всё прекрасное редко (лат)
VIII Juncta juvant*
Наш баловень поэзии печальный
Страстями жил.
Уже и берег дальний
Был дымкою столичных фонарей
Окутан.
Зарево идей
Сильней пылало.
Всё смелей и резче
Он остроумием опасным в залах блещет
И, вольнодумством модным увлечён,
Дуэль ведёт и с властью, и с царём.
Союзы тайные, восторженные речи
И с Чаадаевым бесчисленные встречи;
Достойная дворянская забава -
Игра в отмену крепостного права.
Монархия, республика, свобода
И счастье угнетённого народа,
Аристократов мысль – убить царя,
Кровавая декабрьская заря...
А ветер воет над Невою злее...
Бестужев, Кюхельбекер, Трубецкой,
Полковник Пестель, либерал Рылеев
Готовят план невыполнимый свой.
Поэт наш, от столицы отлучённый,
Михайловскою ссылкой награждённый,
Не смог примкнуть в своём раденье штатском
К восстанью декабристов на Сенатской.
Узнал он позже, брат семьи опальной,
Об акте заключительном, финальном.
Остался шрам на камне, на мундирах,
В казарменных конюшнях, на квартирах,
В истории российского дворянства,
В душе поэта, в судьбах государства.
* Единодушие помогает (лат)
IX Littera scripta manet*
Друзей своих любить не мудрено:
Вся жизнь проходит с ними торопливо:
Во встречах и прощаниях счастливых
Взрослеем, старимся с друзьями заодно.
А лира именитого поэта
Слетала с кончика пера потоком света,
Играли красками необычайных тем
Полотна ненаписанных поэм.
Влюбляясь в каждую хорошенькую даму,
Пропитанный гармонией и драмой,
Он, небом избранный, творил на радость всем,
Чтоб в сладких песнях передать потомкам
Историю российской славы громкой;
И в Болдино – немытой стороне,
Забытом захолустье в центре мира,
Слагал предания о гордой старине,
Воспел Петра – жестокого кумира;
“Онегина”, зачав ещё на юге,
Дописывал под вой осенней вьюги.
Деревни покосившийся пейзаж
Пропитан был поэзией печальной,
Перо скрипело, таял карандаш –
Работал по ночам поэт опальный;
Объятый тишиной и слогом новым,
Склонялся над Борисом Годуновым,
Вёл разговор с тенями не спеша
О Моцарте, об Анджело, Сальери...
Мерцали свечи, до утра горели,
Волнуясь и растроганно дрожа.
И вдохновением его жила душа.
* Написанное остаётся (лат)
X Omnia ars imitatio est natural*
Был Летний Сад прохладой напоён;
Кленовые аллеи нежно рдели,
И листья падали в холодный водоём,
Где отражённого румянца гроздья зрели,
И лебеди, как в зеркало, глядели.
Ограды кружевной легка душа;
Аврора, Немезида и Помона
Стояли, в белом мраморе дыша,
Повержена Петром была Горгона;**
Амур лежал. Над шалуном, радея,
Склонилась грациозная Психея;
Над статуями женщин молодых
Тончайший запах аллегорий веял;
Разлёты струй фонтанов озорных
Резвились свежестью искристых брызг шальных...
А в домике Петра застыл покой
Торжественной минуты роковой.
Судьба уже отправилась в дорогу,
Готовя миру поворот крутой.
Поэт в саду скрывал свою тревогу.
* Всякое искусство есть подражание природе
** Пётр I изображён в образе Персея,
победившего медузу Горгону
XI Excidat illa dies!*
На Чёрной речке снег лежал махровый,
Шинель и шуба брошены на снег;
У Комендантской дачи – бор сосновый,
Стволы берёз белели на
Где вы, картавые физики,
Горбоносые дирижёры – Вы,
Лирики – Ицики,
Погромами не дожеванные?
Вдруг поднялись в одночасье
Из-за черты оседлости,
Меченые несчастьем
И синяками верности.
Строчки поэм изрубленных,
Шахматных досок бдения...
Всё для своих возлюбленных,
Всё для детей спасения!
Если б не длань Господня –
Прикройте в раздумьях веки –
Где был бы мир сегодня?
Примерно в семнадцатом веке...
Пляшут Зямы с Наташами –
Бармицвы* у полукровок...
Папа, какой ты отважный и
Как генетически ловок!
В мире сомнения – в мире
Двуличном – сугубо личном,
Живя не в своей квартире,
Кривиться – аполитично.
"Ах,рыбы вам фаршированной? –
Целую или кусками?!"
На Ближний Восток сформированный
Гарью пыхтя,
С гудками
Катится поезд скатертью…
Жаль, что не стала матерью!
Кровью Христа измазаны,
Христа, что мы им подарили...
Мчимся в веках отлаженной
Субординации...
Или:
«Ах, математики вы и
Ах, скрипачи...
Дать вам по тонкой вые,
Философ в очках, помолчи!»
.........................
.........................
.........................
.........................
Мы же безмерно устали
Передвигаться на цыпочках...
Как мы по-русски писали,
Как мы играли на скрипочках!
* Бармицва — религиозный обряд, который проводится,
когда еврейскому мальчику исполняется 13 лет
(возраст совершеннолетия)
Восток
Сегодня мне поведали о шестнадцатилетнем
мальчике, убитом за то, что он не захотел себя
взорвать в одном из зданий Иерусалима
Кто там лежит в неглубокой могиле?
Местного юношу зверски убили.
Даже не жертвою пал интифады...
Просто убили свои же, арабы.
За то, что юнец не хотел умирать,
За то, что юнец не хотел убивать,
За то, что с “неверной” сдружиться посмел,
За то, что любил, и за то, что был смел.
Он не пошёл в смертоносном корсете
В людное место, где женщины, дети...
Кровь на восставших губах закипела,
Дух победил, но безжизненно тело.
За то, что араб не хотел умирать,
За то, что араб не хотел убивать,
За то, что с “неверной” сдружиться посмел,
За то, что любил, и за то, что был смел.
Обряд
В день свадьбы у раввина умер брат,
И скорби ребе не было предела...
Так Б-г решил – никто не виноват,
Душа покинула безжизненное тело.
Раввина стеганула горя плеть,
Застыла хупа в ожиданье нервном...
Играть ли свадьбу? Можно ль песни петь?
Ссутулился раввин вопросом древним.
Но он был мудр, как старая сова,
И, вспомнив наставления Талмуда,
Весёлые нашел мотивы и слова,
Сиял улыбкой, как серебряное блюдо...
Не знала свадьба, что он пережил,
Отплясывая «фрэйлахс» до рассвета...
Окончен праздник, свечи сожжены,
...молитва, безутешность, боль ответа.
Навеянное...
Я б хотел быть сыном матери-еврейки
Борис Чичибабин
Не мои шли предки из варягов в греки,
Я родился сыном матери-еврейки.
И, в веках забыты, стали перегноем
Славные талантом пращуры-изгои.
Щедро поделившись генною основой,
Я покинул землю родины суровой.
Как недальновидно русское раздолье...
И остался каждый со своею болью.
Татьяне
Глубокой раной иудея
Поражена моя душа.
Татьяна Кузовлёва
Кто в наши дни отшельник и философ,
Тот иудей.
Борис Чичибабин
Какою силой ты владеешь
Свою поэзию верша!
Глубокой раной иудея
Поражена твоя душа.
Строками боли, гнева, страсти
Твой стих бичует и клеймит
Антисемитов разной масти...
И корчится антисемит
От откровенных слов, в которых
Признанье в искренней любви
К народу книги, чести, торы...
Господь его благослови,
К стране, где каждый сын солдатом
Рождён идти на вечный бой,
Где девушки и с автоматом
Чертовски хороши собой.
Здесь мудростью и благородством
Пустынный воздух напоён,
Здесь пьют за жизнь и каждым тостом
Благословляют отчий дом.
Он невысок, всем прочим равен,
Войди, Татьяна, в сень его,
Там брат твой, Боря Чичибабин,
Жил до тебя не так давно...
Продолжение
Пыльный интерьер, и дед в ермолке –
Нам не тесно впятером в каморке.
Мирно спит у печки раскладушка,
А на ней – сестрёнка-хохотушка.
Так, бывало, начиналась сага
От Давида, Сары, да Исаака –
Долгий путь еврейской голытьбы
По скрипучей лестнице судьбы.
Из шагаловского вышла «натюрморта»
Славная носатая когорта
Музыкантов, докторов, спортсменов,
Литераторов и бизнесменов,
Воинов, в сраженьях опалённых,
И актёров, ролью увлечённых,
Инженеров, физиков, портных,
И людей порядочных иных.
Полёт в пятидесятые
Вениамину Зорину посвящается
На остановку трамвая спешит
Старый еврей, невеселый на вид.
Он, по пригорку взбираясь на небо,
Очень похож на фигурку из хлеба.
Вот, оттолкнувшись от зыбкой земли,
Фалдами машет и – странно – летит!
Только нередко судачат соседи,
Будто он едет на велосипеде.
Без бороды и кипы, и без талес...
Вера, незримая, в сердце осталась,
Чтобы ночами, подальше от люда,
Трудные мысли доверить талмуду.
И по будильнику, зябко и трудно,
Так просыпается каждое утро
Дедушка мой. Он спешит на работу...
Впрочем…
блюдя, когда можно, субботу.
Точка зрения
Варвары со смертью под полою
насилуют суть цивилизации
А. Берлин
Сквозь щели фанатизма и юдоли
Глаза глядят воинственно на мир.
И в средостенье гнева, в центре боли
Взывает к миру умудрённый Пирр.
Узоры горя танки вышивают
По каменистой святости холста.
Слепой пророк уже стоит у края
Над пропастью висящего моста.
Кто Гордиев рассечь посмеет узел
Под стон неодобрения толпы?
Надеяться на Бога или Узи?
Молиться?!
Бросить в бой полки?!
ПОЭМЫ
Адонис и Афродита
Адонис – сын ассирийского царя Тианта и его дочери Смирны‚ которой Афродита за непочтение внушила страсть к собственному отцу. Тиант‚ узнав‚ что он разделял ложе с собственной дочерью‚ проклинает её. Боги превращают несчастную в мирровое дерево‚ из треснувшего ствола которого рождается ребёнок удивительной красоты – Адонис.
Афродита влюбляется в прекрасного юношу, но, мстя ей за оказанное предпочтение, Артемида насылает на юношу дикого кабана, который смертельно его ранит. Афродита горько оплакивает Адониса и просит Зевса вернуть его ей.
Персефона – богиня царства мёртвых, также влюбляется в Адониса. Спор богинь Зевс разрешает, предназначив Адонису проводить полгода в царстве мёртвых, возвращаясь весной обратно к Афродите.
I. Шипы и розы
Интригой давнею сокрыта,
Легенда эта родилась...
За сотканную Афродитой
Кровосмесительную связь
Дочь ассирийского царя
Была наказана богами:
Смолистой миррою стоять
В долине‚ сморщенной горами.
Но треснул ствол, невмоготу
ему такое испытанье,
Явивши миру красоту –
Плод запрещённого слиянья.
Младенец рос, не по годам
Созрел, чтоб жизнью насладиться‚
И вот, к лазурным берегам
Мчит Афродита в колеснице.
Богиню с ночи до утра
Томит желание свиданья;
Соблазнов тонкая игра
И трепет первого признанья
Адониса пленили вмиг:
Раскинув кудри в изголовье‚
Ласкал он вожделенный лик‚
Весенней радуя любовью.
Отвага в юноше жила
И увлечение охотой…
Его надёжная стрела‚
Звеня единственною нотой‚
Летела в цель, но злобный вепрь
Клыками взрыл младое тело…
Любовник пал‚ и дикий зверь
Свершил‚ что небо повелело.
Богиня, не скрывая слёз,
Помчалась к месту преступленья
Сквозь чащу белых майских роз‚
Шипы ломая в исступленье.
Кровь густо капала в пески
Из ран‚ саднящих от несчастья‚
И обагрила лепестки‚
И розы стали алой масти.
II. На Олимпе
Уныло в царстве Персефоны…
Но у богов – свои законы.
И вот уже царица ночи
Расстаться с пленником не хочет.
Внимая стонам Афродиты‚
Щадя прелестные ланиты‚
Зевс подарил ей благосклонность‚
Олимпа изменив законность.
Адонис – пылкий и прелестный‚
То дух, то юноша телесный‚
Жестокой местью потрясённый‚
Вновь Афродите возвращённый‚
Весной с возлюбленной своею
Скрывался в красочных аллеях‚
До осени‚ до увяданья
Даруя ласки и признанья.
Богиня плачет и смеётся‚
Отныне‚ гордой‚ ей придётся
Делить с царицею умерших
Свои страданья и надежды‚
Ждать каждый год поры цветенья‚
Роз красных нового рожденья‚
Цветы любви бросая в Лету‚
Чтоб Он опять вернулся к лету.
История Лота и гибель Содома
19.12 Сказали мужи те Лоту: кто у тебя есть еще здесь? ...
всех выведи из сего места,
19.13 ибо мы истребим сие место, потому что велик вопль
на жителей его к Господу, и Господь послал нас истребить его.
Ветхий завет, Первая книга Моисея. Бытие
I Пролог
В районе библейского Мёртвого моря,
Где воды солёны и берег скалист,
Два города-брата, Содом и Гоморра,
Порочнее всех именитых столиц,
Погрязнув в разврате, стояли, как крепость:
Распущенность старцев, растленность детей,
Насилия мерзость, к пришельцам свирепость...
И Бог уничтожил их волей своей.
II История Лота
Лот много лет при старце Аврааме
Любимым был его учеником.
Женившись на Ирит – вельможной даме,
Он был с ней счастлив: дочери и дом,
В котором к благоденствию привыкли.
Уж щедрый Бог послал им женихов...
Два Ангела под вечер забрели к ним.
Гостеприимный Лот напёк хлебов,
И, пригласив с поклоном и почтеньем,
Ночлег и пищу предложил гостям,
Но колебались Ангелы – смиреньем
Не отличались нравы содомян.
Тем временем Ирит ушла за солью,
Раскрыв секрет домашних новостей...
И вскоре люд, враждебный их застолью,
Пришёл «познать» непрошеных гостей.
И Лот, моля в отчаянье о чуде,
Готов был дочерей отдать толпе,
Но та, растленная в привычном блуде,
Лишь юношей желала... Гости те –
Посланцы неба – приняли решенье
Примерно и жестоко наказать
Всех нечестивцев. И лишили зренья...
Господь не мог об этом не узнать!
III Божья милость
«Найди мне трёх, – велел Бог Аврааму, –
Благочестивых жителей в стране».
Но тщетны поиски – и даже в Храме
Подобных нет, а значит – быть беде!
Пришел расплаты час, настало время
Слезами горя лица утереть.
Задумал истребить людское племя
Всесильный Бог – отец всему, что есть.
И Лоту было приказанье с неба
Семью подальше в горы увести,
Был строг наказ: «Каким бы страшным ни был
Гром разрушений позади пути,
Не оборачиваться, ибо грешным
Сочтёт поступок сей Грозящий Перст!»
Лот с дочерьми, с женою безутешной
Пустились в путь из обречённых мест.
IV Гибель Содома и Гоморры
С небес дождём лились огонь и сера,
Взмывали вверх зыбучие пески,
Взбесившаяся с рёвом атмосфера
Рвала дома и лавки на куски,
Сады испепеляла и аллеи,
Могучие мосты, квартал Огней,
Плюясь слюной горящей и зверея
Как Молох, пожирала всех людей,
Мятущихся по площадям и склонам,
Истерзанных отцов и матерей,
Пытавшихся за огненным циклоном
В дыму по голосам найти детей.
Зловоние потоком липкой крови
Ползло по опалённым черепам,
Деревья падали, летели с башен кровли,
И раскололся купол... Это Храм
На обезумевшую землю рухнул,
Шипели газы, багровел закат,
Как будто опустившись краем в бухту,
Светило увеличилось стократ!
Среди слепящих молний и гуденья,
Не веря разуму и выжженным глазам,
Поверженные ниц от изможденья
Живые факелы взывали к небесам:
Нас пощади, Господь, погрязших в блуде,
Пошедших по неверному пути!
Нас тысячи, и мы – живые люди...
Избавь от гнева своего! Прости!
V История Ирит
Душа болит, не может отогреться,
Там люди гибнут, съёжившись в огне!
Проклятый день! Как рвётся горем сердце!
Им страшно в этой чёрной белизне!
Взглянуть на город! Хоть разок последний...
Подбитой птицею дыхание замри...
И столбиком солёных искуплений
Застыла навсегда Ирит.
VI Продолжение
Лот горевал, что велика потеря,
Три дня рыдали дочки над Ирит,
Уж не боясь людей, страшились зверя –
Пещера их оберегала быт.
У девушек в душе жила забота:
Одни в пространстве – никого вокруг...
Как род людской продлить? Ведь, кроме Лота,
Мужчины не осталось в мире. Вдруг,
Как будто Божья искра пробежала –
У старшей дочери родился дерзкий план
Начать всё человечество сначала
От мудрого отца...
Когда он сильно пьян...
Ведь не позволит он кровосмешенья –
Погибнет род людской и всё кругом...
И девушки, принявшие решенье,
Отца поили молодым вином.
Две ночи пил старик, закон поправ,
Обеих дочек оплодотворив...
У старшей дочери родился сын Моав,
У младшей – тоже мальчик – Бен-Амми.*
VII Эпилог
Разврат не поощряется Всевышним.
Блюсти себя и поливать посев
Нам велено Отцом, пока мы дышим...
Не дай нам, Боже, испытать Твой гнев!
* От них и произошли два великих народа —
моавитяне и аммонитяне
Пушкин
I Feci quod potui, faciant
meliora potentes*
Я - гения российского потомок.
Мой скромен дар, и голос мой негромок.
Пожар поэзии горит в груди моей,
Знакомые рождаются сюжеты,
И образы забытых давних дней‚
Привычным ямбом будучи согреты,
Витают в зодиаке “Близнeцов”.**
Их бег веков неумолимо множит.
Душа Поэта их воспеть не может,
Покуда не найдёт‚ в конце концов‚
Себе приюта.
Муза растревожит,
Помедлив торопливых двести лет,
Оставленный в снегу кровавый след;
Вздохнёт опять привычно и свежо
Поэзии российской божество,
Обворожит восторженностью станса,
Где рифма восхитительно легка,
Восходами наивного румянца
Смущения,
забытого слегка,
Элегии пленительной строкой,
Записанной задумчивой рукой...
В обличье новом явится поэт
И сочинит ликующий сонет.
* Я сделал то, что мог;
кто может, пусть сделает лучше (лат)
** Автор так же, как и А.С.Пушкин,
родился под знаком “Близнецов”
II Non omnis moriar*
Нет, весь не умер я!
Душа в заветной лире
Пережила мой прах и снова обрела
Частицу, ощутимую в эфире,
С надёжною опорой для пера;
Порывистость, характер мой неровный,
Отвага эпиграмм и острый шарж ...
Поэзии служитель благородный,
Готовлю в путь свой старый экипаж.
Пройдя короткий путь во имя чести,
Покинул этот мир без чувства мести,
И, одолжив у вечности минут,
Я, обмакнув стило, вернулся снова
В стихию осени, к родной науке слова,
Воспеть земли заброшенный уют.
III Fama semper vivat**
Когда-то царствовал на матушке-Руси
Великий Пётр.
Премного воевал
И жил при нём в довольстве и чести
Арап - Абрам Петрович Ганнибал.
Царём воспитан,
в генеральском званье
Скончался эфиоп на склоне лет,
Но блеск его изящных эполет
И воина сурового призванье
Не унаследовал похожий на него
Чернявый правнук.***
Новое перо,
Что росчерком немыслимых побед
Смутило пленников глагола прошлых лет,
Вдруг зазвучало чудом тонких рифм,
За пульсом слога потянулся ритм,
И стал курчавый истовый брюнет
России гением.
И до исхода лет
Истории заветная пора
Живёт во славу русского пера.
* Весь я не умру (лат)
** Слава живёт всегда (лат)
*** А.П. Ганнибал был прадедом поэта
IV Nihil est in intellectu, quod
non fuerit prius in sensu*
Арины Родионовны сказанья
С младенчества он помнил наизусть.
И старенькая пушкинская няня,
Поэзии не ведавшая суть,
Лелеяла преданья старины,
И видел мальчуган цветные сны:
Попа, его работника Балду,
Царевну-Лебедь со звездой во лбу,
Людмилу, что похитил Черномор,
И рыбки человечий разговор,
Гвидона-князя с белкою волшебной,
Хрустальный гроб со спящею царевной,
И даже золотого петушка,
Что вынул старый евнух из мешка.
* Нет ничего в уме, чего бы не было
раньше в ощущениях (лат)
V Non scholae, sed vitae discimus*
Умом на страже благородной цели
Сам Государь российский повелел
Собрать плеяду отроков в Лицее
И обучать веденью важных дел‚
Лелеять их под Царскосельским небом
Вдали от люда, пагубных страстей,
Под оком просвещённейших мужей
Воспитывать Отчизне на потребу
И завершить задуманный проект
В коротких шесть неповторимых лет.
Среди аллей,
Задумчивой тиши дубов,
Под сенью влажных веток,
Идиллии причудливых беседок
И у прудов, где чаще ни души,
Где девушка, разбившая кувшин,
И яркой зеленью осыпаны поляны,
Прозрачен воздух, мысли полупьяны,
Дворец Екатерининский стоял;
Соединённый трёхпролётной аркой,
Лицей к нему изящно примыкал,
Светилась колоннада цепью яркой.
Здесь дух побед российских пребывал.
Античные богини Парфенона‚
Венера, Муза, спящая Юнона,
А между беломраморных колонн
Ажурной галереи Камерона –
Сократ, Тиберий, гордый Цицерон –
Вся мудрость мира и величье трона.
В прудах синело утреннее небо,
Шёл мелкий дождик на закате дня;
Занятия и службы до обеда,
Вечерняя застольная беседа,
Мундиры синие – лицейская семья.
В библиотеке – робкие шептанья,
Торжественный настрой профессоров,
Необходимость острая познанья,
История народов, дух призванья
И переплёты читаных томов,
Философов значительных пример:
Вольтер, Руссо, Вергилий и Гомер.
Мальчишек игры в лабиринтах зданий
И на полянах шумная возня ...
В тринадцать лет прилив воспоминаний
Обременял их мало.
Но заря
пожарищ
над Москвой вставала,
И шли полки, кирасами горя...
Под лязг лафетов с крепостного вала,
Под запах обгоревшего металла
Взрослели юноши, тот век благодаря,
С героями своими заодно
Сердцами пережив Бородино.
Незабываемые Пущин, Кюхельбекер,
Бестужев-Рюмин, Дельвиг, Муравьёв ...
Стремился жадный вольнодумный ветер
К сокровищам распахнутых умов,
И юношам, взошедшим на Парнас,
Ночами грезился России славный час.
Был среди них младой служитель муз,
Поэт от Бога, звавшийся “француз”.
Очаровательный, стремительный и резкий,
Порывистый, как ветер лютых зим,
Любил он женщин. Сам упрямый, дерзкий ...
Его бранил Жуковский, Карамзин.
Державин ему лиру передал,
Лицей окончен.
Грянул жизни бал.
* Mы учимся не для школы, а для жизни (лат)
VI Homo sum, humani ninil
a me alientum puto*
Французских просветителей идеи
Витали мыслью дерзкою по миру,
А Пушкин, ещё будучи в Лицее,
Уже писал “Руслана и Людмилу”-
Поэму образов, коварства, наставлений,
Любви прекрасной, сердца откровений...
Двору, салонам, дамам полусвета -
Друзьям минутных слабостей поэта,
Открылась истина, что состоялся гений
Среди балов, театров, впечатлений,
Признания бесчисленных грехов,
Обид и ссор, и писем, и стихов,
Что не поглотит гордого эстета
Река забвения, зовущаяся Лета.
Эмоций нераскрытый фолиант,
Страстей поклонник, дерзкий дуэлянт,
Он душу Петербурга постигал...
И следовал за балом новый бал.
* Я - человек, ничто человеческое мне не чуждо (лат)
VII Omnia praeclara rara*
В гранит закован Петербург...
Мосты, истерзанные влагой,
Проспектов строгость,
златоглавых
Соборов непреклонный дух.
На глыбе – всадник именитый
Взирает со своих высот
На Летний Сад, дождём омытый,
На невский запоздалый лёд,
На пасмурный парад фантомов
На крышах зданий‚ во фронтонах,
На важный вид колонн Ростральных,
Творенья зодчих гениальных;
Атланты Северной Пальмиры –
Верхушки шпилей –
держат вес,
Подобных царственной порфире
Зарёй окрашенных небес.
Бледны задумчивые лица...
Неповторимая столица.
* Всё прекрасное редко (лат)
VIII Juncta juvant*
Наш баловень поэзии печальный
Страстями жил.
Уже и берег дальний
Был дымкою столичных фонарей
Окутан.
Зарево идей
Сильней пылало.
Всё смелей и резче
Он остроумием опасным в залах блещет
И, вольнодумством модным увлечён,
Дуэль ведёт и с властью, и с царём.
Союзы тайные, восторженные речи
И с Чаадаевым бесчисленные встречи;
Достойная дворянская забава -
Игра в отмену крепостного права.
Монархия, республика, свобода
И счастье угнетённого народа,
Аристократов мысль – убить царя,
Кровавая декабрьская заря...
А ветер воет над Невою злее...
Бестужев, Кюхельбекер, Трубецкой,
Полковник Пестель, либерал Рылеев
Готовят план невыполнимый свой.
Поэт наш, от столицы отлучённый,
Михайловскою ссылкой награждённый,
Не смог примкнуть в своём раденье штатском
К восстанью декабристов на Сенатской.
Узнал он позже, брат семьи опальной,
Об акте заключительном, финальном.
Остался шрам на камне, на мундирах,
В казарменных конюшнях, на квартирах,
В истории российского дворянства,
В душе поэта, в судьбах государства.
* Единодушие помогает (лат)
IX Littera scripta manet*
Друзей своих любить не мудрено:
Вся жизнь проходит с ними торопливо:
Во встречах и прощаниях счастливых
Взрослеем, старимся с друзьями заодно.
А лира именитого поэта
Слетала с кончика пера потоком света,
Играли красками необычайных тем
Полотна ненаписанных поэм.
Влюбляясь в каждую хорошенькую даму,
Пропитанный гармонией и драмой,
Он, небом избранный, творил на радость всем,
Чтоб в сладких песнях передать потомкам
Историю российской славы громкой;
И в Болдино – немытой стороне,
Забытом захолустье в центре мира,
Слагал предания о гордой старине,
Воспел Петра – жестокого кумира;
“Онегина”, зачав ещё на юге,
Дописывал под вой осенней вьюги.
Деревни покосившийся пейзаж
Пропитан был поэзией печальной,
Перо скрипело, таял карандаш –
Работал по ночам поэт опальный;
Объятый тишиной и слогом новым,
Склонялся над Борисом Годуновым,
Вёл разговор с тенями не спеша
О Моцарте, об Анджело, Сальери...
Мерцали свечи, до утра горели,
Волнуясь и растроганно дрожа.
И вдохновением его жила душа.
* Написанное остаётся (лат)
X Omnia ars imitatio est natural*
Был Летний Сад прохладой напоён;
Кленовые аллеи нежно рдели,
И листья падали в холодный водоём,
Где отражённого румянца гроздья зрели,
И лебеди, как в зеркало, глядели.
Ограды кружевной легка душа;
Аврора, Немезида и Помона
Стояли, в белом мраморе дыша,
Повержена Петром была Горгона;**
Амур лежал. Над шалуном, радея,
Склонилась грациозная Психея;
Над статуями женщин молодых
Тончайший запах аллегорий веял;
Разлёты струй фонтанов озорных
Резвились свежестью искристых брызг шальных...
А в домике Петра застыл покой
Торжественной минуты роковой.
Судьба уже отправилась в дорогу,
Готовя миру поворот крутой.
Поэт в саду скрывал свою тревогу.
* Всякое искусство есть подражание природе
** Пётр I изображён в образе Персея,
победившего медузу Горгону
XI Excidat illa dies!*
На Чёрной речке снег лежал махровый,
Шинель и шуба брошены на снег;
У Комендантской дачи – бор сосновый,
Стволы берёз белели на